Под опекой - Амели Кордонье

радиоприемнике, который давно потрескивал. Я часто обнаруживаю, что посудомойка пуста или белье развесилось само собой. Однажды даже как по волшебству пришилась пуговица на передник Лу. В таких случаях всегда разыгрывается одна и та же жалкая сцена. Я благодарю его, потому что я человек воспитанный, но через губу. Выговариваю одинокое, вымученное спасибо. Просто спасибо. Назвать его Кузеном язык не поворачивается, это выше моих сил. Он-то меня называет по имени, Амели то, Амели се, и мое имя в его устах раздражает меня донельзя. Он неизменно отвечает пожалуйста, глядя мне прямо в глаза, Пожалуйста, А-ме-ли, и каждый раз мне кажется, что он выпускает каждый слог как пулю и ждет, чтобы последняя из трех попала мне прямо в лицо, после чего добавляет, что ему только в удовольствие. Сегодня вечером он принес из химчистки костюмы, квитанция на которые десять дней валялась в кухне. Надо было видеть лицо Александра, его улыбку мальчишки, не знающего на что решиться, смутиться или обрадоваться, и он тоже был вынужден сказать спасибо, хоть ему и не очень хотелось. Я подозреваю, что кузен получает извращенное удовольствие, множа усилия, чтобы облегчить ему жизнь. Когда он предложил вместо него привести Лу с дзюдо в понедельник, потому что у него был наблюдательный совет в 17 часов, я чуть не сошла с ума. Да он же просто отлынивает, передавая свою еженедельную миссию этому человеку, нет, это уж слишком! Александр нашел, что я раздуваю пустяки. Но если он сам предложил? В пятницу он ворчал, еще не приступив к сборке двух новых книжных полок, которые, однако, сам любезно заказал в «Икее», потому что ему надоели кипы моих книг повсюду, как вдруг появился кузен. Словно по волшебству. Через глазок, в который я продолжаю смотреть чисто машинально, зная, что это он, кто же еще, мы больше никого не приглашаем, я увидела, что он держит в руке большой черный саквояж, и подумала, что с ним он смахивает на тайного агента, каковым, в сущности, в каком-то смысле и является. Я открыла дверь, ломая голову, что же в нем, и поняла, что это чемоданчик с инструментами, только когда он показал их Александру. Вау! – потрясенно воскликнул тот. А я совсем растерялась. Откуда он мог знать о доставке? Время с 9 до 13 часов подтвердили мне по электронной почте только накануне, и я уверена, что никогда не упоминала при нем ни об этом заказе в «Икее», ни даже об отгуле, который взял Александр, чтобы его принять. Он взломал мою почту? Я держусь настороже, но вынуждена признать, что он действительно не знает, как услужить. Он никогда не является в 18 часов, не купив хлеба к ужину или молока к завтраку, просто потому что заметил, что чего-то не хватает. Однажды днем я даже получила белую розу. Мой любимый цветок, это он тоже, разумеется, знает. Я подозреваю, что он платит за все это не из своего кармана и должен представлять счета за каждую свою миссию, однако сопротивляюсь как могу его атакам любезности. На прошлой неделе, узнав, что проблема на работе помешает Александру пойти на матч в Парк-де-Пренс, а я застряла в редакции, сдаю номер, он предложил пойти с детьми. Иначе пропали бы билеты, дети хныкали, и я, конечно, согласилась. Они вернулись в восторге. Лу, которая захватила фотоаппарат, примагнитила к входной двери полароидный снимок: они втроем, сияющие, растопырили пальцы победным V, и если я вздрагиваю каждый раз, проходя мимо, то не потому, что кузен прокрался на наши семейные фотографии, а из-за двух его рук, которыми он обнимает за шеи моих детей. Я невольно думаю, что достаточно чуть-чуть сжать пальцы, чтобы задушить их. Он ведь тоже наверняка знает песенку, которую шелестит удав из «Книги джунглей». Мадам Трагик и мадам Брюн должны были его ей научить. Доверься, верь мне, чтобы я мог не спускать с тебя глаз. Провести меня ему не удалось. Я всегда знала, что он делает все это исключительно для того, чтобы усыпить нашу бдительность.

* * *

В середине декабря мне, однако, показалось, что все улажено, что до него дошло, какая я мать, что теперь он прекратит пропускать все мои действия через сито подозрений и не замедлит откланяться. Я вновь обрела подобие чувства юмора и даже освободила Александра от беготни по магазинам для меня к Рождеству. Подарок себе я уже нашла, мне ничего не надо было, кроме как избавиться от этого типа. Все, баста, довольно, шутка и так затянулась. 25 декабря приближалось большими шагами, и скоро все это должно закончиться. То есть это я так думала. Все усложнилось за пять дней до праздников. В тот вечер я торопилась приготовить ужин, когда кузен явился ко мне в кухню, уже в пуховике. Я до сих пор могу воспроизвести медовый тон, которым он поделился со мной своим удивлением: Так вы, Амели, ставите вертеп, но не ставите елку? В тот момент, когда звучит его вопрос, захлопывается капкан. Клац! Я слышу, как приходят в действие его пружины, и чувствую, как его стальные челюсти прокусывают кожу на моей лодыжке. Вырываться бесполезно, я это знаю. Убавляю огонь под кастрюлей и объясняю, не глядя на него, что в этом году нет, елки не будет, в порядке исключения, потому что мы едем на праздники в Лондон, к моему брату и моей невест… Он перебивает меня, и я понимаю, что дело плохо, потому что впервые он не дал мне закончить фразу. Не уверен, что это возможно, Амели, лучше предупредить вас сразу: я должен доложить. Его голос повисает в воздухе. Нельзя доложить просто так, в одиночку в своем углу, доложить надо всегда кому-то. Это глагол с косвенным управлением, я уверена, что он это знает. Так зачем же замалчивать личность особ, к которым он должен обратиться? Потому что я эту особу не знаю, и ее имя должно оставаться тайной. Это значит, что он обратится не к мадам Трагик и не к мадам Брюн, но к их вышестоящему начальству, к их n+1, +2, +3, +4, может быть, даже +5. Мы в дерьме! У меня не хватает сил остановить Габриэля, когда он звонит отцу, чтобы изложить ему ситуацию именно в этих выражениях. Как бы то ни было, он прав. Я запрещаю ему говорить что-либо сестре, она так рада, что скоро увидит своих кузенов, настоящих кузенов, приходится ей уточнить, и считает дни, открывая дверцы