Джон Гоуди - Опасные пассажиры поезда 123

Мальчик, уставив глаза в землю, пробормотал:

— Ну нормалек оно…

— То есть вы хотите сказать, что оно работает нормально. А вот предыдущему джентльмену оно кажется довольно опасным!

— Ну да, опасное оно.

— Может быть, там грязно, темно? То слишком холодно, то невыносимо жарко?

— Ну.

— И народу там многовато, правда?

Мальчик вытаращил глаза:

— Да ты че, мужик, сам не знаешь?!

— Итак, городское метро…

— Ну нормалек оно…

— Благодарю вас, сэр. Да, юная леди?

— Я вас уже видела однажды: на большом пожаре на Краун-хейтс в прошлом году, верно? — «Юная леди» была дамой средних лет с гигантским «пчелиным ульем» на голове. — Я считаю, что это настоящий скандал.

— Что вы имеете в виду?

— Все, абсолютно все.

— Нельзя ли конкретнее?

— А что может быть конкретнее, чем «абсолютно все»?

— Прекрасно, благодарю вас.

Репортеру все это наскучило. Он знал, что в эфир пойдут более содержательные репортажи, а его интервью полетят в корзину, разве что редакторы выберут парочку смешных диалогов, чтобы разрядить атмосферу.

— Вот вы, сэр, вы не могли бы встать вот здесь?

— Здравствуйте, Венделл. Ничего, если я буду звать вас Венделл?

— Сэр, бандиты требуют миллион за освобождение заложников. Какую позицию, по вашему мнению, должны занять городские власти?

— Я не мэр. Но будь я мэром — избави меня бог от этого! — я бы управлял этим городом получше. Значит, во-первых, я бы отменил все пособия по безработице. Потом я навел бы порядок на улицах и понизил бы цены. Затем…

Венделлу удалось перевести зевок в несколько вымученную, но все же улыбку.

Стаффорд Бедрик знал, как заставить свое знаменитое лицо служить себе. Он нес его перед собой, и оно, как лазерный луч, прожигало путь через толпу к самой сердцевине событий — к полицейскому штабу на парковке. Свита Бедрика следовала за ним — вьючные животные, нагруженные камерами, кабелями и звуковой аппаратурой.

— Инспектор? Я Стаффорд Бедрик. Как дела?

Окружной инспектор резко повернулся, но ярость мгновенно потухла: он сразу узнал лицо, которое было ему знакомо лучше собственного. Почти рефлекторно он уставился в объектив камеры и широко улыбнулся.

— Вы, наверное, меня не помните, — с притворной скромностью начал Бедрик, — но мы с вами много раз встречались. Помните, когда хулиганы пытались поджечь какого-то русского прямо перед их консульством? И еще, кажется, когда президент выступал в ООН?

— Разумеется, — ответил окружной инспектор, но затем благоразумно притушил улыбку: комиссар полиции не одобрял панибратства с прессой, усматривая здесь потенциальную опасность коррупции. — Извините, мистер Бедрик, я сейчас очень занят…

— Для вас просто Стаффорд.

— Стаффорд…

— Я понимаю, что сейчас не лучший момент для интервью, инспектор. И надеюсь, что когда-нибудь у нас с вами будет такая возможность — в моем ток-шоу «Беседы на высшем уровне». И все же: можем ли мы успокоить наших телезрителей? Можем ли мы сказать им, что полиция делает все возможное, чтобы защитить жизни несчастных заложников?

— Разумеется, мы делаем все возможное.

— Наиболее острый вопрос обсуждается сейчас, конечно, в особняке Грейси. Как по-вашему, мэр согласится заплатить выкуп?

— Это ему решать.

— Если бы это решение принимали вы, то вы заплатили бы выкуп?

— Я просто выполняю приказы.

— Дисциплина, конечно, служанка долга. Сэр, не могли бы вы прокомментировать слухи о том, что это преступление — дело рук какой-то революционной организации?

— Я таких слухов не слышал.

— Инспектор…

Тут окружного инспектора окликнули из стоящего рядом полицейского автомобиля:

— Радио, сэр! Это комиссар.

Инспектор резко развернулся и поспешил к машине — и Бедрик со всей своей свитой бросился за ним. Инспектор сел в машину, захлопнул дверь и поднял все стекла. Потянувшись за микрофоном рации, он увидел, что к окну уже прижался объектив камеры. Закрывшись от него своей широкой спиной, инспектор сел лицом к другому окну. Перед ним тотчас возникла еще одна камера.

Не прошло и пяти минут с момента, как о захвате поезда сообщили по радио и телевидению, а в отдел новостей «Нью-Йорк Таймс» уже позвонил некий брат Уильямус, министр саботажа ДЧРА — Движения чернокожих революционеров Америки. Глубоким, сочным и, пожалуй, довольно жизнерадостным голосом министр саботажа сказал:

— Хочу поставить вас в известность, что захват подземного экспресса — это, значит, акция революционного саботажа ДЧРА. Усекли? Этим решительным и, типа, беспощадным ударом боевая группа ДЧРА хочет поразить белых угнетателей, а вообще цель, значит, нашего движения, — это поражать врага-Чарли в самом его логове, типа, бить по его кошельку. Деньги, которые будут получены в результате этого акта революционной экспроприации, пойдут на поддержку черных братьев, где бы они ни были, и короче, на дальнейшее освобождение каждого чернокожего. И каждой чернокожей. Усекли?

Заместитель главного редактора, принявший звонок, попросил брата Уильямуса представить какие-нибудь доказательства того, что поезд действительно захватила его организация.

— Блин, мужик, а я тебе чего — не доказательства говорю? Я типа все тебе конкретно объясняю.

— Без доказательств, — сказал заместитель главного редактора, — любой может взять на себя ответственность за преступление.

— Любой, кто возьмет ответственность, — сраный лгун! И не надо мне тут парить насчет «преступления». Это акт, короче, чисто революционной экспроприации.

— Хорошо, министр, — ответил заместитель главного редактора. — Вы хотите еще что-нибудь добавить?

— Только одно: ДЧРА призывает черных братьев по всей стране повторить нашу политическую акцию, и, короче, пусть они тоже захватят поезд метро, чтобы, типа, свергнуть белый капитализм. Ну, если в ихнем городе есть метро.

Сразу после брата Уильямуса позвонил человек, говоривший с акцентом, в котором каким-то невероятным образом совмещались интонации обитателя бруклинских трущоб и выпускника Гарварда:

— Вся власть народу! От имени ЦК революционного союза «Мобилизация студентов и рабочих Америки» сообщаю, что угон поезда метро — это дело рук МСРА. Дальше. Это лишь открывающий гамбит, или, если угодно, первый бой в рамках программы-максимум революционного террора, составленной ЦК и ставящей целью свергнуть цепных псов репрессивного режима и свиней эксплуататорского правящего класса Америки.

— А вам что-нибудь говорит название ДЧРА? — перебил заместитель главного редактора. — Есть такое революционное движение чернокожих. Их представитель позвонил мне минуту назад и тоже взял ответственность за захват поезда.

— При всем уважении к черным братьям заявляю, что это наглое вранье. Повторяю: эту революционную акцию проводит МСРА, и это первый шаг антибуржуазной…

— Да, да. Можно ли попросить вас предоставить какие-нибудь детали, чтобы мы убедились, что вы и правда к этому причастны?

— Это ловушка!

— Правильно ли я понимаю, что деталей у вас нет?

— О, вы хитры, цепные шакалы репрессивной прессы! Так вы опубликуете эту информацию?

— Возможно. Это будет решать мой босс.

— Босс! Чувак, неужели ты не видишь, что тебя эксплуатируют точно так же, как последнего ниггера? С той лишь разницей, что на этот раз стальной кулак обтянут лайковой перчаткой? Включи голову, чувак!

— Спасибо вам за ваш звонок, сэр.

— Ты не обязан говорить мне «сэр», чувак. Ты никому не обязан говорить «сэр»! Включи голову…

Всего «Таймс» получил около дюжины подобных звонков, «Дэйли Ньюс» примерно столько же, «Нью-Йорк Пост» — лишь немногим меньше. Звонившие бранили террористов, сообщали невероятные детали и желали подробно изложить свои идеи относительно штурма поезда. Другие требовали информации о родных и близких, оказавшихся, быть может, в захваченном вагоне; третьи рассуждали, надо ли платить выкуп, а заодно заранее подвергали уничтожающей критике любые возможные действия мэра.

— Если город заплатит этим бандитам, значит, давай теперь каждый проходимец захватывай что-нибудь? Я плачу налоги и не желаю, чтобы мои деньги шли на выкупы уголовникам. Ни единого цента! Пусть только мэр попробует заплатить — и ему вовек не видать ни моего голоса, ни голосов моих домашних!

— Вызовите национальную гвардию! Пусть она штыками прикончит этих подонков! Я готов сам спуститься в туннель, хотя через месяц мне стукнет восемьдесят четыре. В мое время такого не допускали. Сам-то я на метро не езжу, предпочитаю свежий воздух.

— Не могли бы вы выяснить, не находится ли в этом поезде мой брат? Он сказал, что, может, заедет сегодня. Я нутром чую, что он в этом поезде. Ему всю жизнь везет как утопленнику…