Лилия Беляева - Убийца-юморист

— И вам не совестно? Ругать нынешнее, когда всем нам дадена свобода, когда нас не преследуют «тройки», когда мы не вздрагиваем при слове «Сталин»…?

— Во дурень! — обрадовался Тимофей Лебедев. — Опять про Сталина! Про тридцать седьмой! Чеши чаще, где чешется!

— Да! Да! — раззадорился обольститель малолетних. — Про Сталина! Про поганую советскую власть! Ее уже за одно то надо было уничтожить, что она плохо относилась к евреям!

— Ах, ты, трепло! — Тимофей Лебедев вскочил на стул. — Гляньте сюда! Здесь сидит и жрет неблагодарная тварь, у которого в кармане два паспорта! Он меня опять и опять пугает Сталиным и тридцать седьмым в то время, как Россия вымирает сегодня, сейчас, под семь сорок, под чавканье сволочных, подлых интернационалистов-космополитов! Ну, все! Достал! Сейчас буду морду бить!

Батюшки-светы, что тут началось! Зальчик немедленно разбился на два лагеря, и они пошли друг против друга, подняв вверх стулья, бутылки и ещё какие-то предметы. И неизвестно, как далеко зашло бы дело, если бы не возникла в дверном проеме плотная, крепко сбитая фигура милиционера.

— Оружие на пол! — гаркнул страж порядка. — Или всех увезу в отделение!

Сначала, вгорячах, я, было, решила, что именно этот милиционер помешает моему рандеву с Тимофеем Лебедевым. Но вышло совсем наоборот. Поэт и впрямь стих, поставил стул на место и жестом пригласил меня сесть. Мы начали разговор о Семене Григорьевиче Шоре. И если бы не появление все в том же дверном проеме высокорослого молодца с розоватым фарфоровым лицом, ясными глазами, отутюженного согласно самым высоким стандартам светских приличий, наша беседа текла б себе и текла…

Но это оказался не просто «фирмач», новый русский при деньгах и кураже, но чистый совратитель душ с пути праведного.

— Господа поэты, а также писатели! — возвестил он. — Гуляем по случаю дня ангела моей прабабки по отцовской линии! Садимся в круг! Плачу за всех и за все!

Тут-то и обнаружилось самое, в общем-то, очевидное — водка сближает, исключительно и независимо от пола, вероисповедания и прочего. Присутствующие быстро, споро придвинули друг к дружке несколько столов и скоро в благоговейной, чинной тишине зажурчали ручейки аккуратно разливаемой влаги… А затем грянула в десяток глоток песнь песней нашенской раздольной, российской сторонки:

Из-за острова на стрежень,На простор речной волны,Выплывают расписныеСтеньки Разина челны.

Надо отметить: гневливый, розовощекий старичок сохранил свой суверенитет — как сидел со своей завлекательной крошкой перед двумя полупустыми чашечками с темной кофейной жижей, так и продолжал сидеть и, призакрыв, как петух перед дождем, веки, что-то пел и ворковал, и я даже издали слышала, как бренчат под столом его гусарские ржавенькие шпорки…

Между тем писательская беднота очередного переходного периода, на этот раз из социализма в коммунизм, кидала лозунги, чокалась стаканами-чашками и глотала любимый напиток:

— За матушку-Русь! За то, чтоб передохли все подонки, которым наплевать на будущее нашей великой страны! Чтоб удавились все те, кто нашу страну называет «эта»! Пошли они все на…

И отправили в очень уж нехорошее место.

Где была я? Сидела рядом с Тимофеем Лебедевым и тщательно делала вид, будто своя тут в доску, чтоб потрафить поэту, во всяком случае не раззадорить его вспыльчивость до поднятия стула как орудия убийства именно меня.

И вот что ценно: деловой, бодрый «фирмач» Игорек, как его тут величали, довольно скоро услыхал что-то весьма требовательное, приложивши ухо к черному сотовому, встал из-за стола, пожал сам себя за руки почти под самым низким потолком, символическим этим жестом как бы обещая и дальнейшие свои дружеские чувства не тратить где-то на стороне, а в целости приносить их сюда, к писателям-поэтам заодно с готовностью поить их и немножко подкармливать…

Наконец-то мы с Лебедевым остались наедине, друг против друга. Однако этот тихий миг опять едва не оказался под угрозой, когда Тимофей глянул в сторону стихотворца:

— Старичок! Опять новый галстучoк! Опять ты, паучок, жаждешь и сладкой жизни и чтоб тебя считали расейским патриотом? Только потому, что у тебя фамилия не Шницельшнауцер, а Попков? Не выйдет! Не обманешь! Не на тех напал! Вот из-за таких, как ты, хамелеонов, и нет на Руси лидера! Все места вы, штукари, позахватывали, залезли в телевизор и морочите людям головы!

— Уймись, Тимофей! Научись пить в меру! — отозвался отечески Попков. Как больному сказал, с которым связываться неловко, стыдно даже. И улыбнулся своей спутнице, девице-симпатуле… А она — ему. Она его, старенького, но неунывающего, уже научилась жалеть, судя по всему… А от жалости до любви, как известно, только один шаг…

Это понял и мой пьяненький Тимофей Лебедев, кротко посочувствовав молодой красоточке:

— Правильно поступаешь, мамзелечка. Не настаиваешь, чтоб разделся. И не настаивай. При таком галстуке он хоть куда! А без галстука-пиджака такой пейзаж-пассаж, хоть в омут головой…

Поэт-телевизионщик сделал вид, что на такую чепуху он тратить свой драгоценный для телемасс голос не станет. И я получила, наконец-то, возможность задать свой перекипевший вопрос Тимофею, у которого в седоватой бороде билась в истерике заплутавшая муха. Впрочем, она довольно скоро выскочила из волосяных дебрей и принялась как ни в чем не бывало расхаживать по краю моей чашки.

— Почему вы, Тимофей Егорович, дружили с драматургом Шором? Вы же весь такой…

— Не шали! — поднял он руку щитком. — Не кроши Тимофея совсем мелко! Тимофей хоть и пил, но разум не пропивал. Я против тех, кто живет в России, как в колонии, обирает «туземцев» и шикует по заграницам. Шор был другим. Он презирал ростовщиков! Он смеялся над хапальщиками! Он, может, первый изо всего российского народа сообразил, зачем главным лозунгом перестройки стал «Не гляди в чужой карман»! Он поинтересовался здесь вот, за рюмкой: «Любопытствую узнать, а почему не заглядывать-то? Если к тому же этот самый карман сшит вот только что из красного знамени?» Головастый мужичок он был! Со слезой при взгляде на обездоленных, бедствующих! За эту-то слезу я к нему со всей душой! Слеза такая дорогого стоит! А ещё — острый его язык. Как скажет — так в самое яблочко!

— По-вашему, он своей смертью умер? Или…

Тимофей Егорович затянулся дешевейшей сигареткой, прищурил один глаз, а другим, сияющим яростью, уставился на меня:

— Запросто! Это «или»! Запросто! Попортил кровушки всяким лизоблюдам, рвачам, подхалимам в звании писателей, поэтов, а также драматургов! Попортил! Резал напрямки, что думал про них!

— Но ведь и сам, насколько мне известно, писал не сказать чтоб как Мольер или Розов… Не блистал…

— В «обойму» не попал, вот и не блистал! — словно зарыкал на меня пьяненький поэт. — «Обойму» созидали вполне сознательно, её создавали, как надгробие. К примеру, первая двадцатка поэтов. Их и поминали во всех докладах, а о других, не менее талантливых, — ни слова. Получалось — все прочие бездари. А это неправда. Искусственные рамки, где все «свои». То же самое делается сейчас. Идет искусственный отбор тех поэтов, к кому благоволит, к примеру, телевидение. Вот их и показывают. Где остальные? А их «не дают». Нетути их как бы! Называется «паблисити», если по-иностранному. А по-блатному — «раскрутка». Разве вам, газетчику, это неизвестно? А вы сядьте и почитайте пьесы Семена Шора. Они с блестками нешуточного таланта. Правду говорю. А пал и пропал, словно и не бывало… Это наглецы, знать номенклатурная, умеет раскручивать сама себя или своих приятелей, чтоб потом всей стаей хватать сладкие куски от славы, привилегий… На них насмотришься — в петлю потянет. А посидишь, поговоришь с Шором — и человечество покажется не таким уж безнадежно пакостным…

— А что вы можете сказать о поэтессе Нине Николаевне Никандровой? Которая тоже умерла не так давно?

— Нина Николаевна? — Тимофей Лебедев прихватил губой завиток бороды, пожевал, выплюнул. — Ну писучая дама… Ну детская такая… Звезд с неба не хватала, но её печатали… Почему вы про неё спросили?

— Я вообще интересуюсь пожилыми писателями, поэтами, драматургами, как им живется, почему умирают…

— Понятно.

— Она с Шором могла где-то встречаться?

— Не видел. Не знаю. На собраниях разве… Или где-нибудь в Доме творчества, если приезжали на один срок…

— А вы с ней были в каких-нибудь отношениях?

— Здоровались. Не больше. Я ведь хоть и седой, а годочков на десять её моложе… Она о «букашках-таракашках», а я о деревне, стогах, звездах, солдатах всех войн… О жизни и смерти, если по большому счету… Только толку-то! — поэт вскочил со стула, ляпнул кулаком о стол. — Зачем мы все?! Зачем?! Корчим из себя что-то! Нам помирать-подыхать сам Бог велел! И оплакивать нас, таких, не надо! Прокакали, мягко говоря, державу, Россию, Отчизну! Туда нам и дорога! Под колокольный звон прокакали! Клятвопреступники! Ни одного не нашлось из политиков, литераторов, чтоб рванул рубаху на груди и голым вышел на трибуну, абсолютно голым! Сколько их, что бьют себя кулаком по ребрам, вопят, будто из чистого бескорыстия, токмо лишь из любви к народу пролезли туда и сюда, пусть мелкое, но все одно кормное местечко! Клятвопреступники! Опоганили высокое понятие «русский патриот», «российский патриот»! Дискредитировали! Сбили широкие массы с панталыку! Заняли чужие постаменты! Захватили! Единственно для того, чтоб не утерять сладкий кусок, к которому присосались ещё при советской власти! Из-за них Россия гибнет! Из-за этих придурежников!