Анна и Сергей Литвиновы - SPA-чистилище

– Все трое – дочь, зять, внук?

– Нет, только Стас с Еленой. Ванечку я в прошлый уик-энд здесь не видела. Он почему-то не почтил бабушку своим присутствием. Не знаю, почему… Что вам рассказать про те выходные? Алла, по-моему, занималась обычными домашними делами: кормила дочку с зятем, ковырялась в огороде… Ничего такого… Да ведь и я, знаете ли, Валерий Петрович, когда ее родные приезжают, особенно к Алле-то не суюсь: что я там будут надоедать, отсвечивать… Да к тому же этот Стас… Он ведь…

Художница начала было, да замолчала, нахмурилась, а потом махнула рукой:

– Ладно, замнем для ясности…

Ходасевич не стал настаивать на немедленных объяснениях, но упоминание Стаса в негативном контексте на ус намотал. К Стасу надо будет еще вернуться.

– Когда родственники покинули Аллу Михайловну?

– Да как обычно: в воскресенье, уже смеркаться начало – значит, где-то в полседьмого – в семь.

– Стало быть, они, Стас и Елена, с прошлого воскресенья Аллу больше не видели?

Любочка усмехнулась:

– А вот этого я утверждать не берусь.

Валерий Петрович сделал непонимающее лицо.

– Почему? Они что, еще раз приезжали в Листвянку? В будни?

– Нет, но… Понимаете, в понедельник Алла ездила в Москву.

– В Москву? Вот как? Она часто бывала в столице?

– В том-то и дело, что нет. В месяц раз, от силы два. Чтоб в собесе дела какие-нибудь утрясти. Или в поликлинику.

– Но в понедельник – она не за пенсией и не в поликлинику ездила?

– Она мне не сказала, куда направляется.

– Честно говоря, – сыграл недоумение полковник, – этого я не понимаю. Вы же с ней подруги. И вот она едет в Белокаменную и не говорит вам, по какому поводу. Не могу в это поверить! Вы с ней, случаем, не поссорились?

– Нет, – чуть покраснела художница и многозначительно добавила: – Тогда еще нет.

И снова Ходасевич не стал развивать тему, затронутую собеседницей: всему свое время. Хотя сведения о ссоре между женщинами, полученные от Имомали, похоже, подтверждались из первых рук. И Любочка не сочла нужным скрывать размолвку. Это хорошо. Для нее хорошо.

– Стало быть, – повторил полковник, – Алла Михайловна в понедельник отправилась в Москву. И, против обыкновения, даже не поставила вас в известность, зачем поехала…

– Мне она сказала, что едет к подруге, но к какой подруге и зачем ей к ней вдруг понадобилось – не объяснила… И это притом, что практически всех ее подружек я знаю, и летом-то они сами предпочитают к Алле сюда, в Листвянку, приезжать… На клубничку, на смородину, на крыжовник… Как ваша бывшая жена Юлия Николаевна, например, – проявила осведомленность Любочка.

Ходасевич пошел на обострение разговора:

– Значит, вы думаете, Алла Михайловна что-то от вас скрыла? – Он пристально уставился в глаза собеседнице. – И она ездила в столицу по каким-то делам, о которых не сочла нужным вам сообщать?

Любочка прищурилась, секунду подумала и выдохнула:

– Думаю, да.

Валерий Петрович резко спросил:

– По каким делам?

Художница секунду помедлила, а потом задала встречный вопрос:

– Скажите, вам ведь платят Алла со Стасом?

– Мне? Да.

– А если вы в своем расследовании вдруг придете к нелицеприятным для них выводам?..

– И что?

– Вам, значит, придется данное расследование замять?

Валерий Петрович ответил без малейших раздумий:

– А вам не приходило в голову, что виновный в преступлении вряд ли станет обращаться к частному детективу и платить немалые деньги за то, чтобы данное преступление расследовали?

Любочка усмехнулась:

– Ну, из членов семьи платит – или принимает решение, что надо платить, – кто-то один. И я знаю, кто он, этот один, в случае с семьей Бартеневых.

– Мне кажется, я тоже знаю кто, – улыбнулся Ходасевич.

– Да, вы правы: это Лена. К тому же, Алла – ее мать.

– Намекаете, что к исчезновению вашей подруги может быть причастен Стас?

– Допустим. А теперь предположим: в бесследном исчезновении тещи повинен он. Вы-то как поступите, если в этом убедитесь?

– Статья триста шестнадцатая УК РФ. Укрывательство в совершении особо тяжких преступлений…

Художница нахмурилась.

– О чем это вы?

– Если в отношении вашей подруги Аллы совершено особо тяжкое преступление; если в нем вдруг повинен мой заказчик или члены его семьи; если я узнаю о сем и не придам делу ход – мои деяния подпадают под действие триста шестнадцатой статьи УК. Следовательно, меня будут судить. И посадят в тюрьму. Чего мне совершенно не хочется, на старости-то лет…

Глаза Валерия Петровича смеялись. Он спросил:

– Но не слишком ли много ifs and buts?

– Многовато, – согласилась собеседница. – Значит, вы утверждаете, что, в случае чего, не станете выгораживать Стаса?

– Если он виновен – разумеется, не стану.

Любочка вздохнула.

– Мне придется только поверить вам на слово.

– Думаю, придется. Итак?..

Художница оглянулась по сторонам и выразительно понизила голос:

– У Аллы со Стасом были чрезвычайно плохие отношения…

– Девяносто процентов зятьев находятся с тещами в плохих отношениях, – полушутливо ответил Ходасевич. – Меня тоже моя милая тещенька, покуда был жива, не слишком жаловала.

Полковник по-прежнему пребывал (по крайней мере, наружно) в легкомысленном настроении.

– Но бывают разные конфликты! – воскликнула Любочка. – И в немногих семьях зятья с тещами конфликтуют из-за сотен тысяч долларов!

Полковник нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

– Не помню, говорила я вам или нет, – снова понизила голос ближайшая конфидентка пропавшей, – но Василий, сосед Аллы справа (вы его видели на моем дне рождения), предлагал ей хорошие деньги за то, чтобы она продала ему свой участок. Он и планов своих не скрывал: участки объединить, Аллин дом сломать, а на месте его воздвигнуть бассейн… Алла, разумеется, ответила Ваське категорическим отказом…

– А какую сумму Василий ей сулил за участок?

– Точно не знаю, но изрядную… Целую гору долларов – ну, в моем понимании… Но для Аллы деньги в данном случае не имели никакого значения! Она и вообразить себе не могла, что продаст свою любимую Листвянку! Что не будет жить здесь летом, а станет душиться в Москве, в четырех стенах! Наоборот, она в последнее время все чаще поговаривала, что, может, ей сюда на постоянное место жительства перебраться. А московскую квартиру сдавать. А она станет жить здесь круглый год, и зимой тоже. Ну, как я живу. Тем более, что условия у нее в доме прекрасные, гораздо лучше моих!..

В последнем замечании художницы Валерию Петровичу послышалась зависть к соседке-подруге, непонятно за какие заслуги сумевшей устроиться в жизни гораздо лучше, чем она.

– А какое отношение к предполагаемой продаже участка имеет Стас? – спросил он.

– Да как же!.. Ведь Василий – после того, как Аллочка дала ему от ворот поворот, – немедленно подъехал к Стасу. Начал его обрабатывать: «Давай поговорим друг с другом, как мужчина с мужчиной, за рюмкой коньяку…» И Василий сделал Стасу то же самое предложение: продать листвянскую дачу. Кажется, он ему даже еще более выгодную сделку предложил. Вроде бы Алле Васька сулил триста тысяч зеленых, – сказала художница, видимо, позабыв о своем первоначальном намерении не озвучивать финансовые условия, – а Стасу сразу бухнул триста пятьдесят. Зятек-то (дрянь он мужичок, прямо вам скажу) этой идеей сразу загорелся. Очень ему захотелось кругленькую сумму за тещин дом получить. И он стал Лене дырку в голове сверлить: «Давай листвянский дом продадим!.. Что мы здесь живем, под боком у Москвы, СО-СН глотаем; рядом Балашиха да Щелково, куда ни плюнь, или оборонный завод, или химический… Мы, – говорит, – на эти деньги где-нибудь в Тарусе настоящий замок построим, трехэтажный. Там воздух чистейший, Ока прозрачнейшая, охота, рыбалка, купание!.. И маме твоей хорошо подальше от мегаполиса будет: и полезно, и цены на продукты низкие!..» Понятное дело, – ехидно скривив губы, прокомментировала художница, – такому зятьку, как этот Стас, чем дальше теща, тем лучше! Он спал и видел, как бы ее сослать: на Оку, а еще лучше за Оку. Или в Сибирь.

– Зятья, конечно, перед тещами всегда кругом виноваты, – иронично молвил, раскуривая сигарету, полковник, – однако далеко не каждый зять способен с тещей расправиться.

Его реплика являлась очевидной подначкой, и Любочка бросилась обличать с еще пущим жаром:

– Вы не понимаете: Стас загорелся!.. Он такими радужными красками эту свою идею, про замок в Тарусе, разрисовал, что даже Лена постепенно на его сторону перекинулась. И тоже принялась на маму давить: давай, мол, продадим листвянский дом – тем более, что имеется такое выгодное предложение. Алла, естественно, не соглашалась ни в какую. Она не раз и не два ко мне вся в слезах прибегала – после разговоров с зятем и дочкой. А один раз даже говорит: «Я, наверное, умру скоро…» Я ее успокаивать стала, сказала, как водится, что она еще всех нас переживет… А она: «Да ведь мне уже под семьдесят, все равно конец близок, но, как подумаю, ЧТО они, – она имела в виду зятя с дочкой, – после меня с моей Листвянкой сделают, сердце кровью обливается. Значит, будет на месте моего домика бассейн, днем в нем будут шлюхи Васькины купаться, а по ночам – лягушки квакать?!.»