Серебряный город мечты - Регина Рауэр

чтобы чёрную тень, стоящую в сияние фар и не спешащую догонять, увидеть.

Не разглядеть.

Зашипеть от боли и рывка.

— Квета!

Марек торопит.

Уводит в темноту и неизвестность, что изредка вспарывается огнями и разрезается вспышками голосов, ныряет в дыры проулков, петляет по старинным улицам чужого города. И в пространстве и времени я теряюсь, чувствую себя настоящей Алисой, коя за кроликом всё же прыгнула, перевернула мир с ног на голову и в черноте бесконечного туннеля заплутала окончательно.

Упала.

На холодные камни перед старой церковью и пронизывающим чернильные небеса шпилем колокольни, в реальность которых, запрокинув голову, я сначала поверить не могу.

И задышать снова не могу.

Я лишь смотрю.

А Марек дёргает вверх, цедит недовольно, удерживает для окружающих, коими враз наполнился весь мир, беззаботную улыбку:

— Вставай!

— Встаю, — я пытаюсь, поднимаюсь, чтобы сразу охнуть и на Мареке, дабы снова не свалиться, повиснуть. — Каблук…

— Удивительно, что только сейчас, — он говорит едко, волочет до скамейки, на которую пихает небрежно.

Буравит взглядом.

Недоверчивым.

И с вопросом, пропитанным недоверием и подозрением, я, поднимая голову и растирая ноющую ногу, его опережаю:

— Что ты здесь делаешь?

— Могу тоже самое спросить у тебя, — Марек фыркает, крутит головой по сторонам, и в улыбке в ответ на обеспокоенный вопрос проходящей мимо супружеской пары он расплывается лучезарной.

Заверяет, что у нас всё прекрасно.

И улыбаюсь, подтверждая его слова, я не менее лучезарно, держу хорошую мину при плохой игре, пока законопослушные и добропорядочные баварцы не вызвали — на всякий случай — полицию.

— Ты — снег, свалившийся на мою голову, — Марек, глядя вслед удаляющейся паре, выдыхает зло, ерошит и без того всклоченные волосы, и рядом он плюхается, дабы ноги вытянуть и взглядом, полным претензии, одарить уже меня.

— Терпеть меня не можешь именно за это? — я любопытствую светским тоном.

Размышляю.

И ботильон, дыбы оценить масштабы трагедии, всё же стягиваю.

— Нет, — он буркает, наблюдает косо за моими действиями и нос морщит неодобрительно, поскольку демонстрация носков в радужную полоску на очередной старинной площади одобрения вызывать не может. — Мне с тобой сложно общаться. Ты… ты взбалмошная и непонятная.

— Бывает, — я бормочу рассеяно.

Покачиваю каблук, что остался держаться лишь на честном слове и репутации итальянских мастеров, кои свои шедевры создавали для ковровых дорожек, а не забегов и марш-бросков на спасение.

Не предусмотрели они как-то.

Подобные жизненные пердимонокли…

— Права была вся редакция, что скучно жить Крайнова не умеет. И я начинаю понимать опасения и переживания Любоша. На тебя было совершенно покушение, а ты сидишь и рассматриваешь свои ботинки!.. Квета, ты меня вообще слышишь?!

— Ботильоны, — поправляю я машинально, и под разъяренным взглядом тяжело вздыхаю, переспрашиваю. — Что?

— То, что тебя хотели похитить, — он заявляет колючим голосом, приговаривает. — Или убить. Или… не знаю, но та машина ехала за тобой. И ты должна обратиться в полицию. Мы с тобой сейчас пойдем, и ты напишешь заявление.

— Марек, мне нужны новые черевички, — я пропускаю мимо ушей про полицию, утверждаю очевидное. — Ты знаешь город. Где?

— Где? — он повторяет.

Смотрит обескуражено, и про то, что ему со мной сложно, я себе напоминаю, машу для наглядности и простоты ботильоном перед его носом:

— Где здесь ближайший обувной?

— Какой обувной, Квета?! — он взирает изумленно, и изумление это медленно переплавляется в злость. — Тебе надо в полицию!

— Мне надо новые черевички и кофе, — я буркаю протестующе, надеваю ботильон, а задравшийся рукав свитера показывает часы и девятый час вечера.

И на ближайший обувной, значит, можно не рассчитывать.

До машины мне прыгать инвалидным кузнечиком.

— Ты ненормальная, — Марек, закрывая глаза, вердикт выносит обреченно. — Господи!..

— Не поможет, — отзываюсь я легкомысленно. — Моя машина на Швабаханлаге, 17. Крытая стоянка. Как добраться скажешь?

— Там ведь больницы, — он произносит удивленно.

После молчания длинной в вечность.

И долгого взгляда.

— Больницы, — я за ним повторяю согласно.

Не продолжаю.

И первым неохотно сдается он.

— Я был на конференции. Институт света Макса Планка. Снимки для научного журнала, поэтому Любош может не волноваться, — Марек рассказывает скрипуче, взвешивает каждое слово, отчего они, слова, кажутся ненадежными и ломкими. — На врагов я не работаю, интересы родины не предаю.

— Молодец.

— В детстве я часто здесь бывал, гостил у дяди с тятей. Они сейчас перебрались в Нюрнберг, — мою похвалу и иронию он игнорирует, смотрит сквозь меня на церковь, и передернуть плечами от его пустого взгляда не позволяет только гордость. — Конференция закончилась рано, поэтому я решил прогуляться. Поезд до Нюрнберга в половину десятого, — рукав куртки Марек приподнимает, смотрит на часы, чтобы после перевести взгляд на меня и вежливо уведомить. — Я провожу тебя до машины. Мы близко от Швабаханлаге.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — он хмыкает.

Встает.

Протягивает галантно руку.

И до машины мы добираемся в тишине.

Без разговоров, на которые найти сил не получается. Они, силы, исчезают как-то враз, уползают, превращаясь в стелющийся по земле туман. И усталость наваливается мгновенно, пробирает на пару с холодом до костей, и думать, что до Праги триста километров, не хочется.

Думать не хочется, но приходится.

Думать и на внезапный вопрос отвечать. А сначала лезть в недра машины и туфли, попутно суя Мареку лезущую под руку коробку, искать.

Переспрашивать растерянно:

— Что?

— Ты в своем уме, Квета?! Ты хоть представляешь, сколько она стоит? — он вопрошает.

Даже орет.

Возмущенно.

И этого возмущения куда больше, чем когда я вырывалась в проулке, отказалась идти в полицию и привязалась с вопросом про обувной. И лоб, чтобы собрать мысли в кучу, приходится потереть найденной туфлей и на сидении устроиться удобней.

Взглянуть на Марека снизу вверх.

— Она?

— Кукла! — он выплевывает яростно, убивает взглядом, и по боку уже раскрытой коробки показательно стучит. — Тебе подарили ее позавчера. Забыла?

— Нет.

И да.

Позавчера Ага дала визитку профессора Вайнриха, и неизвестный пан, пришедший из девятнадцатого столетия, волновать меня перестал.

И его коробку я закинула на заднее сидение.

Не думала.

О кукле и её бутылочного цвета глазах, что слишком ярки и живы для игрушки. Там, в кофейне, они смотрели в душу, знали обо мне всё. И может именно поэтому я больше не смогла открыть коробку, поднять крышку похожей на гроб шкатулки, взглянуть ещё раз на неё.

И восхищение Аги к шедевру кукольного дела и старине я разделить не смогла, и спор Любоша с Мареком и Алехандро в попытке определить эпоху и наряда, и куклы не поддержала, не ответила всем и сразу почему мне и почему такой странный подарок.

Тревожный подарок.

От которого на душе