Еше раз по поводу мокрого снега - Полина Охалова

питерским акцентом «кура, греча, суп», Ксения Петровна, окинув взглядом наполненный сосредоточенно жующими людьми зал, сильно прихрамывая, и еле удерживая в руках поднос, направилась к дальнему столику. Вдруг она услышала за спиной молодой женский голос: «Вы позволите помочь Вам?». Вообще-то Ксения этикетную услужливость не жаловала, но в данный момент была даже рада демонстрации похвальных манер подхватившей ее поднос женщины, которая выглядело несколько старше своего голоса — лет под сорок. Довольно стильно, но не вульгарно одетая блондинка с короткой стрижкой и хорошо очерченным миловидным, но немного жестким лицом. Спасительница поставила поднос с едой Ксении на столик и удалилась. Но через пару минут Ксения Петровна снова услышала ее низкий молодой голос: «Я могу здесь присесть?» «Разумеется, — кивнула Ксения. Некоторое время обе молча орудовали ложками и вилками, но, добравшись до чая с пирожком, Ксения решила, что подобное угрюмое молчание выглядит как-то не комильфо, а благородной девице, видать, безупречные манеры не позволяют первой представиться старшей по возрасту сотрапезнице.

— Меня Ксения Петровна зовут, — решила она взять инициативу на себя.

— Людмила, — охотно и даже как-то поспешно представилась соседка.

В завязавшейся слово за слово беседе выяснилось, что Людмила журналистка, фрилансер, пишет большую статью на тему семейных отношений для одного женского — но не дамского! — подчеркнула Людмила, — журнала. Про то, как складывается по-разному жизнь в браке — как это было, как есть, что будет и чем сердце успокоится.

— Про прочные семейные скрепы и традиционные ценности что ли? — заскучала Ксения

— Да нет же, нет, — горячо возразила Людмила. Мне бы хотелось, чтоб все это было как-то разнообразно, живенько, не просто размышления и поучения, а много примеров, семейных историй о том, что и все несчастные семьи несчастны по-своему, и счастливые счастливы совсем не одинаково. Вот, например, Лев Толстой и Софья Андреевна…

— Ну их-то сейчас только ленивый не обсуждает? «Соня, уйди!», «Соня, приди!» и прочее и прочее, — перебила Ксения Петровна, — а я вот занималась письмами Натальи Александровны Герцен — там такая интригующая семейная история, просто, круть, как сейчас подростки выражаются. Ну, Герцен, конечно, об этом в «Былом и думах писал», гениальная книга, кстати, жаль, что Герцен и его воспоминания мало кого сейчас интересуют, разве что для мемов про то, как его декабристы будили на революционной заре. Но ведь в мемуарах вся эта история показана с точки зрения мужчины, а женская версия другая, для женского журнала, наверное, интересно было бы, да?

— А Вы филолог? — поинтересовалась Людмила.

— Да — занимаюсь автобиографиями, мемуарами, письмами — эготекстами, как сейчас все это называют.

— О, как это интересно, — воскликнула Людмила. — Это именно то, что я ищу для своей статьи. Расскажите мне, ну хоть в двух словах, плииз! — сложила она умоляюще красивые ухоженные ручки. Я потом еще что-то сама почитаю — если посоветуете что.

Новая знакомая нравилась Ксении Петровне, особенно нравился ее голос низкий и в то же время женственный, летучий. Она говорила, чуть растягивая гласные, с какой-то немного странной, своеобразной интонацией. В очень современном, стильном облике было одновременно нечто неуловимо нездешнее, старомодное. Неподдельный интерес Людмилы льстил Ксении, да и вообще было неплохо развеяться от скучного ноябрьского одиночества в приятной компании.

Взглянув на часы, Ксения Петровна спросила, как долго еще Людмила собирается работать в библиотеке и не хочет ли она немного погодя продолжить разговор за чашкой чая или кофе в каком-нибудь более уютном месте.

Так они и сговорились, а пару часов спустя сидели за столиком в Метрополе на Садовой, и Ксения Петровна поедала заварные булочки с кремом, подсчитывая в уме во сколько ей выльется эта кулинарное ностальгическое путешествие в «Север». Но Людмила предложила купить еще по пирожному и большой чашечке экспрессо, добавив поспешно: «Я Вас угощаю, конечно!» Пару минут они посоревновались в любезностях, но Ксения Петровна быстро сдалась — уж очень зазывно выглядели пирожные в витрине, тем более что Людмила сказала, что «долг» можно отдать обещанным рассказом про семью Герценов.

— «Вы «Былое и думы» читали? — осторожно прощупала почву Ксения.

— Конечно, читала и даже перечитывала, — заверила Людмила, заработав еще пару очков в свою пользу.

— Ну тогда Вы знаете версию самого Герцена о семейной их драме. Он там в главе «Кружение сердца» изображает свою умершую жену Наталью Александровну невинной жертвой коварного соблазнителя, романтического позера и политического авантюриста Георга Гервега, немецкого поэта. Герцен после смерти Натальи даже пытался организовать суд чести над Гервегом, вовлек в эту семейную драму эмигрантскую и европейскую общественность — на радость некоторым любителям покопаться в чужом грязном белье.

— А разве Наталья не была жертвой? Ведь, этот Гервег вроде и правда был сомнительных достоинств?

— Ну по крайней мере Герцен был в этом уверен, хотя раньше считал Георга своим лучшим другом, называл в письмах братом-близнецом. Но мне-то интересна версия Натальи, как она все это себе представляла

— Но она ведь ни былого, ни дум не написала, — засмеялась Людмила.

— Ну да, зато писем написала тома, тогда люди охотно писали длинные письма. Одна только ее переписка с Герценом еще до свадьбы — чуть не с «Войну и мир». Они ведь были двоюродными братом и сестрой, вы знаете? Наталья, как и Герцен, была незаконнорожденной. Их отцы были родными братьями. Но если Герцена мать любила до одури и в образовании ему не отказывали, то Наталья жила до 20 лет воспитанницей-приживалкой у богатой тетки, и чувствовала себя никому не нужной мебелью. задвинутой в дальний угол. И единственной отрадой в этом углу была для нее переписка с кузеном, который ей три года про свои мысли, искания и романы в письмах подробно рассказывал, а она ему многостраничными, в тайне от тетки написанными восторженными посланиями отвечала. В письмах Герцен Наталью называет и небесным ангелом, и мадонной, и прелестным ребенком, и пречистой девой, а уж она-то его числит едва ли не божеством, избавителем, мечтает жизнь за него отдать. Три года они переписываются, а потом организуют с помощью друзей ее побег из теткиного угла прямо под венец с обожаемым Сашей.

— Ну просто хэппи-энд, как в старомодном английском романе, — вставила словечко Людмила.

— Да, почти, хотя в общем-то не энд, да и не хэппи. Наталья так в образе пречистой девы и старалась дальше пребывать, на романтические цыпочки для него поднималась, да и склонность у нее была к романтической экзальтированности и к депрессиям, тоске. А Герцен человек был широкий, страстный, с порывами, завел романчик со смазливой горничной. Натали узнала и готова была руки на себя