Барбара Вайн - Роковая перестановка

Ознакомительный фрагмент

— Куда ты так размахнулась, — сказал Алек. — Мы же хороним Фреда, а не роем могилу под человеческий гроб.

Эти печальные слова он будет вспоминать, болезненно морщась и скрючиваясь от острых спазмов в животе.

Лопата на что-то наткнулась, и Алек предположил, что это камень. Обкопав вокруг, он увидел плоскую кость. Значит, здесь уже похоронено какое-то животное… у которого была очень большая грудная клетка, подумал Алек. Мег он ничего говорить не собирался и решил просто быстренько завалить землей эти ребра с ключицей и начать копать заново рядом с женой.

Алек услышал, как где-то закричал грач. Наверное, в кронах высоких лип лиственного леса. В голову пришла неприятная мысль, что грачи — падальщики. Он решительно надавил ногой на лопату, вдавливая ее в плотную землю, и вдруг увидел, что Мег протягивает к нему свою лопату. А на ней лежит нечто похожее на кости, на веерообразную плюсну, причем очень маленькой стопы.

— Обезьяньи? — слабым, дрожащим голосом спросила Мег.

— Наверняка.

— А почему нет надгробия?

Алек не ответил. Он продолжил копать и вынимать пахнущую смолой землю. А Мег выкапывала кости, у нее уже образовалась целая кучка.

— Мы соберем их в коробку и снова захороним.

— Нет, — сказал Алек. — Нет, этого делать нельзя. Мег?..

— Что это? В чем дело?

— Взгляни, — молвил он, поднимая что-то в руке. — Это ведь не собачий череп, правда? И не обезьяний?

Глава 2

О тех событиях в Отсемонде Эдам думать отказывался. Они снились ему, и он не мог изгнать их из подсознания, а еще они возвращались к нему, вызванные какими-то ассоциациями. Однако Эдам никогда не позволял себе задерживаться на них, использовать метод произвольного доступа или подолгу разглядывать ментальный экран с возможными опциями. Когда процесс начинался, когда ассоциации — например, греческие или испанские названия, вкус малины, свет свечей в дверном проеме — запускали процедуру вхождения, он давно научился нажимать кнопку «Выход», как на компьютерах, которые продавал.

За все эти годы было только ассоциативное напоминание. Ему везло. В тот последний день они договорились больше никогда не встречаться, что разумелось само собой, а также при случайной встрече делать вид, будто не знакомы, и идти дальше. Прошло много времени с тех пор, как Эдам перестал гадать, что стало с остальными, куда их завела жизнь. Он не делал попыток отследить их карьеры и не заглядывал в телефонные справочники. Случись так, что внутренний следователь задал бы вопрос и потребовал бы от него честного ответа, он сказал бы, что ему было бы гораздо спокойнее, если бы знал, что они все мертвы.

А вот со снами получалась совсем другая история, это была иная зона. Они постоянно приходили к нему. Местом действия всегда был Отсемондо, и он один либо ночью, либо жарким днем, входил в окруженный стеной огород или поворачивал за угол и оказывался в коридоре, ведущем к черной лестнице, там, где Зоси видела призраки Хилберта и Блейза, и какой-то из них обязательно шел ему навстречу. Один раз была Вивьен в ярко-голубом платье, другой — Руфус в белом халате и с окровавленными руками. После конкретно этого сна ему стало страшно засыпать. Он намеренно лежал с открытыми глазами, опасаясь, что приснится еще один сон вроде этого. Вскоре родился ребенок, и это стало оправданием для бессонных, беспокойных ночей; он боролся с желанием спать до тех пор, пока не падал без сил, и тогда было не до снов. К его несчастью, Эбигаль оказалась замечательной малышкой и спала по семь-восемь часов.

Это не только мешало ему оправдывать свое бодрствование необходимостью возиться с ней, но и пугало само по себе. Она спала так мирно, была такой тихой и спокойной. У него появилась привычка вставать по пять-шесть раз за ночь и заходить к ней, чтобы проверить, все ли в порядке. Такая острая тревога ненормальна, говорила Энн, если так будет продолжаться и дальше, ему надо сходить к психиатру. Она, мать, к счастью, спала без сновидений. Эдам действительно сходил к психиатру; ему прописали лечение, но от него не было никакой пользы — ведь не мог же он раскрыться и выложить всю правду о прошлом. Когда Эдам рассказал врачу, что боится зайти в комнату и увидеть, что ребенок мертв, ему предложили попринимать транквилизаторы.

Эбигаль сейчас полгода; это крупная, очень живая, безмятежная и ласковая девочка, которая утром в четверг конца сентября, оказавшись в очереди на регистрацию, окинула пассажиров лишенным любопытства взглядом, положила голову на подушку и заснула прямо в прогулочной коляске. Какая-то испанка, наблюдавшая за ней, просто грустно вздохнула, а одна американка с рюкзаком, раздраженная медлительностью персонала, заявила, что Эбигаль подала отличную идею. Эдам, Энн и Эбигаль — если у них когда-нибудь будет сын, то они назовут его Эроном, — летели на Тенерифе авиакомпанией «Иберия»; они планировали эту десятидневную поездку уже давно и ждали, когда Эбигаль немножечко подрастет и сможет выдержать смену климата и обстановки, но при этом останется достаточно маленькой, чтобы питаться маминым молоком.

В Хитроу были сплошные толпы — а когда их не было, подумал умудренный опытом Эдам, много летавший по делам фирмы, — беспорядочно движущиеся массы необычно одетых людей. Закаленных путешественников — их отличали джинсы и рубашки, то есть неуязвимый стиль одежды, завязанные на талии свитера и дорожные сумки в багажных полках — легко было отличить от новичков в изящных льняных костюмах, дополняемых итальянским блеском и кожей, и в итальянских сапогах, которые, вероятно, в конце пути придется срезать ножом, чтобы освободить ноги, распухшие от долгого сидения.

— Я бы хотел весь ряд от окна до прохода, — сказал Эдам, протягивая их билеты. — Да, и в некурящем салоне.

— В курящем, — сказала Энн. — Иначе будешь сидеть один.

— Ладно. В курящем.

Так уж получилось, что мест в курящем салоне не оказалось, к тому же остались только места в проходе. Эдам поставил два чемодана, один из которых был набит одноразовыми подгузниками на тот случай, если их трудно будет достать на Канарах, на весы, а потом, когда чемоданы по транспортеру подъехали к оператору, проследил, чтобы на ручки были наклеены правильные бирки. В прошлом году дважды — на пути в Стокгольм и во Франкфурт — его багаж потерялся.

— Я бы сейчас поменяла Эбигаль подгузник, — сказала Энн. — Тогда мы можем сразу пройти в зону вылета и спокойно выпить кофе.

— А мне нужно найти банк.

Хихикнув, Энн указала на международный символ, обозначающий комнату матери и ребенка.

— Почему бутылочка? Почему не грудь?

Эдам кивнул, рассеянно скользнув взглядом по вывеске.

— Иди, пей кофе, я скоро к тебе присоединюсь. — Когда-то у него было чувство юмора, но теперь оно полностью исчезло. Его разъели сновидения и тревога, пронизывавшая все его действия и слова. — И не ешь больше одной датской булочки, — сказал он. — Наличие ребенка, знаешь ли, это не повод есть больше. Это подстегивает обмен веществ. Тебе нужно значительно меньше еды, чтобы набрать вес. — Так это или нет, он не знал, но хотел отомстить жене за желание сидеть в курящем салоне.

Эбигаль открыла глаза и улыбнулась. Когда дочка вот так смотрела на него, Эдам — с болью и ужасом — начинал представлять, каково это — потерять ее, как он мгновенно и не раздумывая прикончит любого, кто причинит ей вред, как он легко и с радостью отдаст за нее жизнь. Но насколько труднее, думал Эдам, жить с людьми, чем умирать за них. Ассоциативный процесс всколыхнул воспоминания о другом отце. А он испытывал такие же чувства к своему ребенку, к своему малышу? Пришел ли он уже в себя? И можно ли прийти в себя? Эдам мысленно нажал на кнопку «Отмена», на очень короткое мгновение погрузился в пугающий мрак и с чистым сознанием направился к эскалатору, который находился в другом конце зоны регистрации.

Мысли не выносят чистого сознания, точно так же, как природа — вакуума, поэтому голова Эдама стала быстро заполняться всевозможными прикидками и подсчетами, связанными с банками и обменным курсом. Наверху толпа оказалась больше, чем внизу, свою лепту внесли два рейса, один из Парижа, другой из Зальцбурга. Забрав багаж с транспортера, пассажиры одновременно устремились к таможне. Вдалеке Эдам увидел ярко сияющую бирюзово-голубую вывеску банка «Барклайз». Он очень не любил этот цвет, испытывал к нему отвращение, но предостерегающе звучавший внутренний голос всегда пресекал его попытки разобраться в себе и понять, откуда взялась эта антипатия. Только здравый смысл, или благоразумие, удержали его от того, чтобы из-за цвета не сменить банк. Эдам стал пробираться к бирюзово-голубой вывеске мимо билетных касс, локтем довольно сильно пихнул под ребра женщину в тирольской шляпке, бросил ей небрежное «извините» — и в бушующем море лиц увидел лицо человека, которого в мыслях всегда называл не иначе как индусом.