Дмитрий Вересов - Черный ворон (Черный ворон - 1)

Запахнув халат, она выбежала в коридор и открыла дверь в комнату матери. Та сидела в кресле погруженная в глубокие раздумья. Аде показалось, что мать постарела за эту ночь лет на двадцать.

- А, это ты, - глухо сказала Анна Давыдовна. - Садись. Ада робко села.

- Что пришла? - не оборачиваясь, спросила мать.

- Как... как все было?

- Было? - Мать повернула к ней лицо, и Ада невольно зажмурилась - до того страшным было это лицо. - Знать тебе этого не надо.

- Но скажи хоть - отторговала?

- Ее уже не отторгуешь. Но детей, внуков ее - да, отторговала.

- И что же будет теперь? - упавшим голосом спросила Ада.

- Будет то, что будет. Она... у нее своя судьба, свой владыка. Главное тебе - не мешаться. Исправить ничего не сможешь, только вконец испортишь. Матерью будь покладистой, своей воли не навязывай, она другой волей жить будет, поумней твоей. Что попросит - дай, потому что просить она будет только того, что нужно ей, не из каприза или прихоти, и, если не дашь, сама возьмет. Тогда всем хуже будет. Не брани ее - не она виновата. Против себя не настраивай - не ее настроишь. Это ты запомни, запомни хорошенько. Я помогу. А вот про то, кому дочка твоя посвященная, ты забудешь. Это тоже я помогу. А потом уеду.

- Нет! - воскликнула Ада.

- Уеду. Нельзя мне здесь больше оставаться. Ее видеть нельзя. Ада заплакала.

- Мама, мамочка! Что же с нами-то будет?

- Разное будет. Ты жить будешь беззаботно, весело, молодой останешься до глубокой старости, человека встретишь, во всем тебе подходящего, но мужа не бросишь, не захочешь.

- А он, Сева?

- А, твой-то, отбайло? Долгая жизнь и у него будет, но болезная, невеселая. Тело сохранит, а ум потеряет. Семью сохранит, а дом потеряет. Чины, звания сохранит, а дело жизни потеряет.

- Никитушка?

- Никитушке счастье будет обманчивое, отравленное. Печалью главной отравленное...

- Какой печалью?

- Что мужчиной родился - Ада вздохнула.

- А она?

- Про нее говорила уже. Своя у нее дорога.

- И ничего-ничего уже не сделать? Мать наклонилась к ее уху и зашептала:

- Есть путь. Только негоже мне, потомственной викке, и говорить-то про это. Ада напряглась.

- Ты, как я уеду, можешь ее в церковь отнести, окрестить. После того она долго болеть будет, страшно, на всю жизнь калекой останется. И жизнь будет у нее недолгая, тяжелая. Но Рогатый власть над ней потеряет. Только непременно ты сама должна в церковь отнести, добровольно. Если Клава тайком окрестит - ничего не изменится.

- Ой, мама... Страшно как! Болезнь, уродство, ранняя смерть... А если не окрещу?

- Благодетель ее своими заботами не оставит. Все у нее будет, к чему человек стремится, и в изобилии. Ум, здоровье, красота, сила. Удача небывалая будет... Только решать сейчас надо. Потому что какое решение ни выберешь, про то что было и второе, забыть придется. А это можно, только пока я здесь.

- Дай папиросочку!

Ада курила, смотрела в окно, барабанила пальцами по подоконнику.

- Нет, - решительно сказала она. - Не будем крестить.

Вечером Захаржевские узнали, что, привезя их из клиники домой и возвращаясь в гараж, Боря Руль не справился с управлением, выскочил на встречную полосу и столкнулся с грузовиком. Руль погиб на месте, ЗИМ превратился в груду железа, а водитель грузовика лежит в больнице в глубоком шоке.

- Ужас какой! - прошептала Ада, округлив глаза. - А если бы это было, когда мы там ехали?

Что-то в ней неуловимо изменилось. Это заметили и Клава, и Никитушка, и даже сам академик. Но словами определить не мог никто.

"Тут физиология, - решил Всеволод Иванович. - Матерью стала, заземлилась, так сказать, естественным образом. И хорошо - меньше блажить будет".

На другое утро, когда академик отправился в институт, а Ада и Клава вышли на прогулку с Никитой и девочкой, к дому подъехал грузовик с крытым белой фанерой кузовом. Проворные немногословные грузчики в черных халатах стали выносит и загружать какие-то сундуки. Ада, сидевшая с коляской в том же дворе, сообразила, что происходи _ лишь в тот момент, когда из парадной вышла мать с большой сумкой и зонтиком.

- Мама! - крикнула Ада, устремляясь к ней через детскую площадку.

- Прощай, дочка! - крикнула в ответ Анна Лавыдовна и, не замедляя шага, забралась в кабину грузовика.

- Постой!

Грузовик тронулся. Ада застыла, не добежав до него несколько шагов.

Она смотрела вслед, пока грузовик не скрылся за углом соседнего дома. Потом она вернулась к коляске.

- Ну и пусть, раз так! - громко сказала Ада. - Верно, дочка?

Она заглянула в коляску, и ей показалось, что девочка улыбается.

Академик, узнав, что его обожаемая тещенька отъехала наконец в свой Нежин, хоть и немного странным порядком, вздохнул с облегчением.

- Теперь придется искать няню, - озабоченно сказала Ада.

- Найдем, - бодро ответил муж и почти без паузы добавил: - А дочку я решил назвать Татьяной. В память моей мамочки. Светлая была женщина.

Ада наморщила лоб. Помнится, они с матерью едва ли не год назад выбрали совсем другое имя и между собой так и называли еще не родившегося ребенка. Но какое имя? Нет, решительно не вспомнить...

- Пусть будет Татьяна, - сказала она и чмокнула академика в щеку. - Ведь ты же, котик, главный в доме. За тобой всегда последнее слово.

-Нет, ну если тебе не нравится... - начал капризным тоном Всеволод Иванович.

- Танечка? Ну, что ты, котик? Очень нравится!

XIV

Десятого мая, ровно через месяц после этого разговора, в ста двадцати километрах южнее, на пороге совсем другого роддома стояла совсем другая женщина и держала совсем другой сверток - выцветшее байковое одеяло без всяких ленточек и кружев. Сверток извивался в ее руках и слабо попискивал. Женщину никто не встречал.

- Да заткнись ты! - раздраженно сказала она, встряхнула сверток и, заметив через два дома милицейский "газик", зашагала в том направлении.

Из "газика" вылез квадратный старшина и смотрел, как она приближается.

- Ну что, Приплодова, поздравляю с приблудом! - гаркнул он и расхохотался. - Это я в смысле Приблудову с приплодом. Вишь, и распогодилось впервые за после праздников, как на заказ, не иначе блат у тебя в небесной-то канцелярии, а?

- Ох, скажете тоже... - подхихикнула Валька. - Нешто б я тогда себе такую жизнь загадала бы...

- Ты залезай давай! - продолжал, не слушая ее, старшина. - Бабы там уже каптерку для вас отдраили, кровать принесли, тумбочку, пеленок настрогали... Ох, и напьетесь, поди, вечером-то!

- Хи-хи-хи! - льстиво и чуть кокетливо подхватила, усевшись, Валька. - Мне ж нельзя, я ж теперь кормящая.

Старшина завел мотор.

- Знаем мы вас, кормящих... Ох, не спросил - мужик, баба?

- Девка, - сокрушенно сказала Валька. - И тут ничего у меня путем не выходит.

- Ну, не скажи. Бабель, она в хозяйстве тоже предмет полезный. - Он через плечо поглядел на Вальку и добавил: - Это, конечно, смотря какая бабель.

Когда они тронулись, Валька сказала:

- Ой, Сергей Сергеич, по случаю праздничка...

- Чего тебе? - настороженно спросил старшина.

- Мне тут бабы в роддоме сказали, что на Советской улице скупка имеется. Не согласитесь туда зарулить, а в поселок потом уже. Я сдать кой-что хочу...

- Золотишком, что ли, разбогатела? - Старшина хмыкнул.

- А я вам буду по гроб жизни благодарная. Угостить или там постирать чего. На огороде опять же. Только вы, пожалуйста, в скупку вместе со мной зайдите. Для солидности.

- Ох, и хитрая же ты баба, Приблудова! - сказал старшина, но на Советскую свернул.

...Это когда Вальку перед самой отправкой на поселение отпустили собрать вещички, она упихала в баул тряпки, взяла ложку, платьице от погубленной куклы (все память!), кружку, ножницы, иголки с нитками, оставшуюся банку варенья, мыла кусок нераспечатанный, припрятала на груди деньги, вырученные за швейную машинку (больше ни на что покупателей не нашлось), и полезла снимать со шкафа коробку с бигуди. Коробку она на обратном пути уронила, бигуди рассыпались по полу, а одна, проклятая, закатилась под шкаф. Валька полезла доставать ее и возле самой дальней ножки наткнулась на что-то, завернутое в тряпочку. Она развернула тряпочку - и обомлела. Богатство-то какое! Три колечка - одно обручальное, два с камушками, браслет желтый, кулон с зеленым камнем... Должно быть, от Алешеньки бедного осталось. Прежние-то сожители живехоньки, сто раз явились бы за добром своим, если бы даже и забыли, уходя... Валька завернула все это обратно и спрятала тряпочку на груди, рядом с деньгами. Там оно и хранилось с тех пор, только тряпочки менять приходилось, и еще перед каждой баней Валька запиралась в отхожем месте и быстренько подшивала тряпочку к внутренней стороне лифчика. Но теперь-то денежки нужнее будут. Она решила продать пока колечко с красным камушком, которое потоньше...

- Ну что, богатейка, - сказал старшина, когда они вышли из скупки, где их по причине его внушительных погон обслужили вне очереди и даже в цене не сильно обидели. - С тебя причитается. Давай теперь с тобой в винный заедем.