Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский
Она сидела так долго, слушая, как океан нашептывает ей свои вечные тайны, и впервые подумала, что, возможно, самая большая глубина находится не в воде, а в человеческой душе. И что для её покорения не нужен батискаф – нужно лишь мужество оставаться самой собой, даже если весь мир видит в тебе лишь бледное отражение чужого величия.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 10. БАТИСКАФ ДЛЯ ОДНОГО
Качка в тот вечер была несильной, почти ласковой. Катамаран мерно покачивался на пологой океанской зыби, словно огромная колыбель. Но для Анны Мари Кусто это не имело никакого значения. Тошнота подкатывала к горлу предательской волной, не зависящей от реальных волн. Она сидела на своём привычном месте – в углу дивана в общей кают-компании, прижав к груди колени, и старалась дышать глубже, как учил её когда-то доктор. В ушах стоял навязчивый, противный звон, а мир в периферийном зрении ходил ходуном и расплывался по краям.
– Анна, может, спустимся в батискаф? – раздался над ней голос Александра. Он стоял, держа в руке кружку с чаем, и смотрел на неё с участливой улыбкой. – Иштван говорит, на глубине почти нет качки. Как в колодце. Может, полегчает?
Она замотала головой, слишком резко, отчего мир закружился с новой силой.
– Нет. Спасибо. Я… я лучше тут посижу.
Она видела мимолётную тень разочарования в его глазах. Они все думали, что она просто боится. Боится замкнутого пространства, боится глубины, боится, что её хрупкий батискаф не выдержит. «Внучка Кусто, а воды боится», – наверное, думал про себя Паоло. «Слабое звено команды», – наверняка заключал про себя Бьорн.
Если бы они только знали.
Они не знали, что её дед, великий Жак-Ив Кусто, в последние годы жизни страдал от жесточайшей болезни Меньера. Заболевания внутреннего уха, которое лишало его равновесия, обрушивало на него приступы головокружения и тошноты, стоило ему лишь ступить на палубу корабля. Та самая стихия, которую он обожал, которую открыл для миллионов, стала для него источником нескончаемых мучений.
Ирония судьбы была столь изощрённой и жестокой, что Анна Мари в свои восемнадцать лет чувствовала её всем своим существом. Эта болезнь, эта проклятая «морская болезнь наоборот», была её наследством. Не слава, не почёт, не лёгкость в воде. А это. Генетическая лотерея вытащила для неё именно этот билет – билет на страдание.
Она сглотнула горькую слюну и закрыла глаза, пытаясь отогнать накатывающую дурноту. Лилу, сидевшая у неё на плече, беспокойно потянула её за прядь волос, словно чувствуя её состояние.
«Соответствуй, Анна Мари, – шептал внутри неё голос, похожий на голос её отца. – Ты носишь великое имя. Ты должна быть сильной».
Она и была сильной. Просто никто не видел, в чём заключалась её сила. Её сила была в том, чтобы каждый день, вопреки головокружению и тошноте, выходить на палубу. В том, чтобы, стиснув зубы, проверять показания приборов, когда мир уплывал из-под ног. В том, чтобы не рыдать от отчаяния, когда её тело предательски слабело в самый неподходящий момент.
Она открыла глаза и посмотрела на дверь, ведущую в кабину-батискаф. Для всех это был инструмент, чудо инженерной мысли, спасение. Для неё же он был ещё и символом. Символом того, от чего она бежала. Её дед погружался в батискафы, чтобы быть ближе к океану. Она же отказывалась от этого, потому что её личный батискаф был всегда с ней. Это было её собственное тело – герметичная, неуютная капсула, в которой она была заперта один на один со своей немощью.
Она украдкой посмотрела на Бьорна. Он сидел за ноутбуком, его светловолосая голова была склонена над клавиатурой, а на лице застыло выражение холодной концентрации. Он был воплощением того, кем она хотела бы быть. Сильным, компетентным, незыблемым, как скала. Его не волновало, что о нём думают. Его мир состоял из данных, формул и непоколебимой логики.
А её мир состоял из постоянной борьбы. Борьбы с собой. С собственным телом. С тенью великого имени, которое давило на неё сильнее, чем мили океанской воды.
Она вспомнила, как в детстве, в имении Кусто во Франции, она тайком пробиралась в кабинет деда. Там стоял его старый письменный набор – чернильница, перо, пресс-папье в виде морского конька. Она брала в руки этот тяжёлый, холодный кусок стекла и чувствовала себя ужасно одинокой. Все ожидали, что она продолжит дело семьи. Что она будет такой же бесстрашной, такой же увлечённой. А она… сейчас она просто хотела, чтобы мир перестал кружиться.
– Эй, Синий Чулок, с тобой всё в порядке? – Голос Паоло прозвучал прямо над ухом, заставив её вздрогнуть.
Она заставила себя улыбнуться.
– Да, просто… думаю.
– Думать – это хорошо, – сказал он, подмигивая. – Но не забывай жить. Смотри, какая ночь!
Она кивнула. Да, какая ночь. Полная звёзд, тайн и бескрайнего океана, который был ей и домом, и тюрьмой одновременно.
Она не боялась батискафа. Она боялась разочаровать их. Боялась, что, оказавшись в этом стальном шаре, она не выдержит, расплачется, признается в своей слабости. И тогда рухнет последний оплот – иллюзия, что она, Анна Мари Кусто, достойна находиться здесь, среди этих сильных, смелых, нормальных людей.
Лилу тихо чирикнула и прижалась к её щеке. Эта маленькая, беззащитная зверушка была единственным существом, которое принимало её полностью. Со всеми её страхами, болезнями и тихими, ночными слезами.
Анна Мари глубоко вздохнула, снова закрыла глаза и попыталась представить себя не в качающейся каюте, а там, в глубине. В полной, безмолвной тишине. Где нет качки. Где нет этого вечного, изматывающего головокружения. Где можно, наконец, перестать бороться и просто… быть.
Возможно, однажды она найдёт в себе смелость спуститься в батискаф. Не для того, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям. А для того, чтобы найти в его герметичной, надёжной утробе то, чего ей так не хватало на поверхности, – свой собственный, маленький и прочный островок покоя.
Она заставила себя переключиться на что-то более приятное. Вспомнила как Бьорн, изучая карты, изрёк с привычной норвежской непогрешимостью:
– По всем навигационным правилам и фонетическим канонам, остров правильно называть Иви́са. Иви́са. Ударение на второй слог. Это не обсуждается.
Александр, затягивая узел на шкоте, даже не повернул тогда головы.
– На картах, в лоциях
