Обратный счет любви - Рина Осинкина

– Точно, – легко согласился опер. – Осталось убедиться, что у вашей родственницы есть алиби, и я вас оставлю в покое. Поздно уже. Я вообще-то ненадолго планировал.

– А как я могу помочь с ее алиби? Мы редко встречаемся, и я совершенно ничего не знаю о ее жизни.

– Отнюдь, – оживился опер, – подозреваемая Киреева…

Надежда вздрогнула.

– Подозреваемая гражданка Киреева уверяет, что вчера вечером приезжала к вам и гостила довольно долго. Вы это можете подтвердить, гражданка Киреева?

Надежда несколько запуталась в «гражданках Киреевых» и механически кивнула, соглашаясь.

– И во сколько это было, можете уточнить? – продолжал работать опер.

– Конечно. В половине восьмого она была уже здесь. Это могут подтвердить соседи через стенку. У Инессы Николаевны голос очень… пронзительный. Кстати, мы по телефону с ней еще разговаривали до того, как ей приехать. Это алиби?

– Не совсем, – задумчиво проговорил лейтенант.

– Почему? На какое, собственно, время ей алиби нужно?

– Убийство девушки произошло около семи часов вечера. Чисто гипотетически ваша родственница могла зарезать потерпевшую и потом приехать к вам пить чай.

– Глупости. Мы же с ней по телефону в это время говорили. Я в семь вечера как раз от мужа пришла, он у меня сейчас в больнице.

– А звонила она вам откуда?

– Из дома, конечно. А какое это имеет значение?

Опер завис, соображая.

– Иными словами, за тридцать минут ей удалось добраться к вам с улицы Плещеева? Она же на Плещеева живет, так?

Надя молчала. Помедлив, ответила:

– Возможно, я ошиблась со временем. Возможно, я пришла домой раньше. Вчера был такой суматошный день…

– Так это же легко проверить! – с деланым добродушием воскликнул лейтенант. – Ваш мобильничек можно?

– А она мне, кажется, на домашний звонила… – замялась Надежда. – И сунула я куда-то мобильник…

– Гражданка Киреева, – сдвинул брови лейтенант, – сумочку свою проверьте. Или это мне проделать?

Надежда со вздохом приподнялась со стула и отправилась в прихожую.

Опер потащился за ней. Вот зараза.

– Ну вот, – произнес он удовлетворенно, понажимав на кнопочки ее «Нокии», – вот он, этот звоночек, видите? В девятнадцать ноль семь она вам позвонила. Алиби, значит, отсутствует.

Лейтенант остался доволен разговором.

А вот Надежда – нет. Сидит теперь в супружеской спальне и не может собрать мысли в кучку.

Вляпалась, выходит, Инка, доигралась.

«Зато теперь она будет молодеть, – со злой иронией подумала Надежда, – неуклонно и с положительной динамикой. Получается, что не вляпалась она вовсе, а добилась своего».

Приоткрыл дверь спальни и просунул голову Андрей.

– Приветик, ма. А кто это к нам приходил? А есть чего пожевать?

– Котлетки будешь? Иди мой руки.

– Зачем это? – привычно дурачился Андрюха.

Надя устало улыбнулась. Вспомнила его маленького. Крошечного, только из роддома. Орущего и беспомощного. И себя, беспомощную и чуть не плачущую. Она ничего не умела с этими младенцами. И мамы не было рядом. И никого. Усталость и недосып тогда были не самым страшным ужасом. Настоящим ужасом был беспомощный и орущий Андрейка. Как пеленать, как купать, как все остальное? И когда? И как все успеть?

На второй день этого кошмара в квартиру без звонка ввалилась Инесса. Сразу же отобрала телефонную трубку, в которую пустоголовые подружки грузили ее вопросами о том, много ли у нее появилось растяжек на пузе и попе и когда она теперь сможет выбраться в парикмахерскую. Потом велела дать грудь сыну, пожрать самой, быстро сцедиться, лечь поспать хотя бы на час.

Разбудила, накормила, велела дать сыну грудь… И так три дня. Всего-навсего три дня. Одновременно изводя упреками, что взяла эти дни за свой счет. Зудела, что могла бы провести их получше. Но – стирала и гладила пеленки, ругалась по телефону с Кириллом, добиваясь, чтобы тот пришел с работы вовремя и по дороге купил молока и картошки, сама ходила за молоком и картошкой, а потом учила Надю постригать младенцу ногти и чистить от козявок нос.

Если бы не те три волонтерских дня, что было бы с Надей? Не погибла бы, конечно. Но все же, что с ней тогда было бы? Потом она узнала случайно, что бездетная Инесса всю премудрость общения с новорожденными выудила из книг, а что-то и от теток из техбюро, с которыми вместе работала, а что-то от соседок по дому, в котором жила.

Зачем ей это было нужно? Может, надеялась, что самой когда-то пригодится? А вот Надя не обеспокоилась ни прочитать, ни разузнать, хотя времени для этого у нее было аж восемь месяцев с хвостиком.

Потом Инка у них почти не появлялась. Изредка брала племянника к себе на передержку, при этом отнюдь не демонстрируя восторгов, а, напротив, демонстрируя сарказм и иронию. Но, как догадалась Надя, это была маскировка и самозащита. Чтобы, увидев ее умильную рожу, не сказали в спину с насмешливой жалостью: «Ну а как иначе? Своих-то нет».

В отношениях между Надеждой и Инессой ничего не поменялось. Инесса все так же недолюбливала невестку, а та старалась пореже к ней ездить в гости и пореже приглашать к себе в дом. Если только Кирилл не настаивал слишком серьезно.

Тот Инкин странный поступок со временем выцвел и почти стерся из памяти, утонув в крапивных зарослях взаимных обид и склок. И Наде уже не хотелось выспрашивать Инку, зачем и почему та решила прийти тогда к ней на помощь.

Да было ли это? Не помню.

И вот теперь эта молодящаяся карга попала в серьезный переплет. Что ж, как говорил классик, человек за все платит сам. Будь Инесса нормальной бабой, а не злобной мегерой, не зацепила бы ее идея-фикс о том, что можно вернуть молодость за счет чьей-то жизни. И хватит об этом. Пора ребенка ужином кормить.

И Надя побрела на кухню.

Она позвонила, когда Надежда после ужина мыла посуду. Пролаяла, не поздоровавшись:

– У меня проблемы. Если мне придется уехать, заберешь кота. А то подохнет.

У Инессы имелся дымчатый перс-восьмилетка по кличке Эдуард, которого любящая хозяйка попеременно называла то Эдичка, то Эдинька, а то Эдюня.

Эдюня был настоящей сволочью, но Надя его уважала. За постоянство в этом качестве.

Инесса коту прощала все. Даже то, что он мог подойти к ней сзади и тяпнуть за голую лодыжку, если вместо любимого минтая обнаруживал в своей миске путассу.

Озверевшая Инесска принималась гоняться за ним по всей квартире с веником наперевес, но Эдичка знал точно, что это просто фарс. Когда ему бегать надоедало, он усаживался на пухлую задницу и нагло смотрел ей в глаза, как бы спрашивая с издевкой: