Тринадцать лет тишины - Нина Лорен

угодивший в охотничий капкан зверек, я встаю в оборону: шерсть дыбом, шипы наготове, какой бы безнадежной ни была ситуация. Слова теснятся на кончике языка. Что эта мелочная ревнивая сука тебе наболтала? Не верь ее россказням, она врет как дышит. И вечно лезет в мои дела. К черту ее! Вот серьезно, к черту Шарлин – и ее дерьмовую лавчонку, и ее так называемую благотворительность.

– Я знаю, что вчера утром ты потеряла работу. После того как, никого не предупредив, ушла с кассы и не вернулась…

– Вернулась! – перебиваю я. – Сказала, что выйду покурить. И попросила другую девушку подменить меня. Она, должно быть…

– Ты отсутствовала в течение двух часов. – Пристальный взгляд Шона буравит мне лицо. – А когда вернулась, то уже была, по выражению Шарлин, «под хмельком». От тебя несло алкоголем, и ты не могла идти прямо.

– Она просто искала повод от меня избавиться, – бормочу я. – Шарлин с самого начала терпеть меня не могла.

– А мне сказали, твоя выходка стала уже третьей по счету. Ей на самом деле хотелось дать тебе шанс, как она помогает всем своим юным подопечным, но…

– Я не ребенок.

– А еще она ничего не стала сообщать твоему социальному работнику. Потому что не хочет для тебя лишних проблем.

Теперь я первой опускаю взгляд. Уже догадываюсь, что ждет впереди.

– Знаешь, что еще она мне рассказала? Свой второй удар ты нанесла всего неделей раньше, когда сильно опоздала на работу. Бухая уже с утра. По словам Шарлин, похоже было, будто ты зажигала всю ночь напролет. А знаешь, что это был за день?

Я ничего не говорю, хотя ответ мне известен.

– Тот самый день, когда исчезла Оливия.

– И ты уже…

– Нет, я еще никому не говорил. Пока что. Но мне придется, ты ведь это понимаешь, верно?

Я приподнимаюсь с лавки, намереваясь уйти, но Шон хватает меня за руку чуть повыше запястья, и усаживает обратно.

– Заранее приготовься к тому, что всю твою жизнь разберут по винтику, минута за минутой. Учти, если ты ничего не изменишь, так и случится. Причем не только копы, но и репортеры. Но если ты прямо сейчас выложишь мне всю правду о том, что им предстоит о тебе выяснить, ничего не умалчивая и не приукрашивая, – тогда я, возможно, сумею чем‑то тебе помочь.

Заглянув ему в глаза, я почти готова в это поверить.

– Они постараются выставить тебя виноватой, а твои показания – не заслуживающими доверия. Они попытаются сломать тебя, вынудить вести себя так, будто тебе есть что скрывать. И тогда истина будет иметь все меньше и меньше значения.

– Спасибо, – говорю я, – основную идею я уже уловила.

– Будет гораздо хуже. В общем, если тебе есть что мне рассказать, сделай это сейчас.

Тишину нарушают только скворчащая где‑то на кухне фритюрница и равномерный плеск бьющей в раковину воды.

Шон вдруг кажется мне очень уставшим; мне почти жаль его. Наверное, из-за тусклого освещения он выглядит старше своих лет – далеко за тридцать или, может, сорок с хвостиком, я не выясняла. С очередным глубоким вздохом он давит свою сигарету в пепельнице, затем то же проделывает и с моей, которая все еще тлеет на краю: едва заметная полоска дыма тянется ввысь от столбика пепла на конце. Я пока так ничего и не ответила Шону.

– Сделаю все, что только смогу, чтобы уберечь тебя. Но защитить полностью не сумею, ты понимаешь?

– Не думаю, что у тебя получилось бы… – говорю я, не сводя глаз со своего угасшего окурка, раздавленного и вывернутого наизнанку. – Я по уши увязла в этом деле, так или иначе.

– Вовсе не обязательно.

– Нет, еще как обязательно. И не потому, что она… моя. Даже будь на месте Оливии любая другая десятилетняя девочка, я бы все равно увязла. – Я сгибаюсь над столиком и понижаю голос: – Тот мужик, он меня подкосил. Он разрушил мою жизнь, Шон. И если он провернет это с кем‑то еще, я не смогу сделать вид, что это меня не касалось.

Следуя за детективом, я выхожу из закусочной и иду к его машине. Мир стал зыбким и мутным. Я едва замечаю, что Шон обнимает меня за плечи, помогая удержаться на ногах. На этот раз он просто распахивает передо мной дверцу, не заправляя меня внутрь, будто преступницу. Я некрасиво хлопаюсь на сиденье и подтягиваю ноги.

– Отвезу тебя домой, – объявляет Шон, заводя мотор.

– Ты не знаешь моего адреса.

– Знаю наизусть.

Я рассматриваю свои драные на коленях джинсы (дыры – не из тех, что модельеры вырезают по велению моды, а самые обычные, появившиеся в процессе носки) и дергаю короткие лохмы по краям, кручу нитки в кончиках пальцев.

– Еще бы не знал. У тебя наверняка имеется вся история моей жизни, собранная в аккуратной папочке, не так ли?

– Я же детектив полиции. Так что да, имеется.

Голос Шона полон печали. Я отрываю глаза от своих коленей, но его взгляд устремлен на дорогу.

Он подъезжает к моему дому, когда нет еще и десяти утра. Мой район мирно спит после очередной разнузданной ночи. Самое безопасное время суток для посещения окрестностей, но Шон настаивает на том, чтобы проводить меня до двери.

Я не смотрю на него, пока вожусь с ключами, – и только потом понимаю, что кто‑то опять выломал замок входной двери. Со скрипом открываю дверь и только тогда обращаю к Шону озадаченный взгляд.

– Я сама смогу подняться на два пролета, – заверяю я его.

– Погоди немного, – просит он, скользя ладонью по моему плечу. Это длится всего миг, и я замираю на месте, сама не зная почему. – Хотел попросить у тебя прощения.

– За что?

– Мне не следовало устраняться.

А у меня не сразу выходит сообразить, о чем толкует Шон. Когда он встречает мой пустой взгляд и я наконец понимаю, что к чему, словно чьи‑то хищные когти царапают мне сердце. Мои щеки вновь охватывает жар.

– Стоило хотя бы навестить тебя. Там, в больнице. Подарить плюшевого мишку или что‑то в этом роде.

– Я была уже старовата для плюшевых медведей.

– Ты поняла, о чем я говорю.

Разве?

– Это ровным счетом ничего не изменило бы, – безучастно говорю я. – Так что пусть тебя это не волнует.

– Может, и не изменило бы, но я все равно выставил себя трусом.

– Неважно. После той ночи я о тебе даже не вспоминала.

Ложь, ложь!

– Ты была там совсем одна. Я мог хотя бы…

– Э-э-э, достаточно? – огрызаюсь я, в клочья