Владимир Рыбин - Трое суток норд-оста

— Давай, батя, мы тут погуляем.

— Чокнутые, — сказал шофер и уехал.

Раздвигая грудью упругие волны ветра, Гошка добежал до памятника, спрятался за широкий куб пьедестала. Громадный бетонный матрос стоял над ним, расставив ноги и подавшись вперед, словно тоже сопротивлялся ветру. В треугольнике распахнутого бушлата виднелись выпирающие крепкие, как балки, ключицы, на которых серебристой пылью лежала высохшая соль.

"Неужели добрызгивает?" — удивился Гошка и, облизнув губы, почувствовал, что они солоны.

Ему подумалось, что соленая водяная пыль испортит куртку, покроет ее белым налетом, как этого каменного моряка. Он отодвинулся к углу пьедестала и поискал глазами Дрына. Тот стоял на четвереньках перед вросшим в землю бетонным колпаком, пытался влезть в низкий квадрат входа. Гошка знал, что под колпаком долго не усидишь, даже когда снаружи такой ветер, ибо там и тесно, и грязно, и пахнет далеко не парфюмерно. Он снова вскинул глаза на матроса, не торопясь помогать Дрыну. Ему вдруг подумалось, что матросы, те, живые, которые воевали тут, не имели таких, как у него, непродуваемых нейлоновых курточек. Это показалось невозможным. Он знал, как быстро забирается ветер под любое пальто, и одно спасение плотный затянутый нейлон на толстом зыбком поролоне.

Стороной прошла мысль, что ветер был не самой главной бедой на плацдарме, что тут летали осколки и пули, не давали поднять головы. Но тот, давно утихший, бой не воспринимался как реальность.

Гошка был обыкновенен, он не понимал, что умение сострадать, как талант, встречается нечасто. Уметь пережить за другого — на это способны даже не все поэты. Не потому ли так часто бывает, что маленькая личная боль многими переносится тяжелее, чем порой страдания целого народа. Сострадание — знание души. Нужно много пережить и перечувствовать, чтобы появилась эта почти акустическая способность отзываться стоном на стон. Не в этом ли суть обостренной стариковской чувствительности? Не потому ли отцы из века в век обвиняют детей в бессердечии?..

Гошка был обыкновенен, как многие. Ветер, хлеставший по лицу, беспокоил его сильнее, чем те, вычитанные из книг, давно пролетевшие пули…

Дрын выскочил из-под колпака так, будто наступил на лягушку.

— Ну и вонища! — крикнул, подбегая к памятнику. — Надо менять тайник. Да и мину там не поставишь. Рванет под колпаком, никто не услышит.

— Выдумал тоже, — сморщился Гошка.

— А чего? Хорошая идея.

— У коровы идея была, да себе хвост облила. — И захохотал. Уж больно складно вышло.

— Ну ты! — озлился Дрын.

Гошка хотел сказать еще что-нибудь такое, но вдруг вспомнил разговор с Кастикосом и промолчал, загадочно улыбаясь.

— Ты чего?

— Ничего. — И нашелся: — Едет… ухарь «Купец». Вон машина поворачивает.

Такси лихо развернулось на стоянке. Из машины вышел знакомый дядька с портфельчиком. И шофер тоже вывалился, подошел, поднял к памятнику лицо, искаженное большим белым шрамом.

— Посмотреть приехали? — спросил он, словно был тут хозяином.

— Угу, — сказал Дрын. — Оченно интересно, как люди воевали.

— Воевали, — вздохнул шофер и вдруг, совсем как мальчишка, шмыгнул носом.

Он быстро, как-то боком пошел вокруг памятника, вглядываясь в матроса. Остановился у ступенек, посмотрел в белую от пены даль. И когда снова повернулся к памятнику, в глазах его стояли слезы.

— Гляди — разнюнился! Во рожа! — сказал Дрын. Слюнявя сигарету, он поднялся на верхнюю ступеньку и сел там, расставив ноги. — Ладно, батя, поглядел — и хватит, дуй в свою катафалку.

Шофер недоуменно взглянул на него.

— Давай, давай, нам тут поговорить надо.

— Говорите.

Ветер хлестнул волной, дохнул соленой пылью, как из пульверизатора. Гошка отскочил сразу на две ступеньки, а шофер как стоял, так и остался на месте, только шевельнул рукой, стирая с лица то ли капли воды, то ли собственные слезы.

— Тоже экскурсант выискался! — раздраженно сказал Дрын. Он послюнил окурок и, ловко выщелкнув его ногтем, приклеил к массивному подбородку матроса.

И сразу шофера словно подменили.

— Ты… что? — спросил он растерянно и зло.

— Чего? — удивился Дрын.

— А ну вытри!

Дрын взглянул вверх, увидел окурок и захохотал:

— Еще немного — и дал бы матросу прикурить.

— Вытири! — сказал шофер и побледнел.

— Ты не цыкай. Твое дело телячье — получил воши и стой.

— Вытири! — снова крикнул шофер, странно коверкая слово. И вдруг, нагнувшись, схватил камень и неожиданно ловко прыгнул к Дрыну.

Гошка, стоявший рядом, успел подставить ногу. Шофер плашмя грохнулся на ступени, и камень, отскочив, едва не ударил Дрына.

— У, гад! — выругался Дрын. Он дважды сильно пнул обмякшее тело. Потом ногой перевернул шофера и отступил, увидев залитое кровью лицо. Оглянулся быстро, воровато и зачем-то принялся стаскивать тело со ступеней.

"Купец", стоявший в стороне, засуетился, отбежал к машине, снова вернулся и затоптался у пьедестала.

— Что вы сделали! Что вы!.. — твердил он, потерянный и бледный.

— Заткнись! — сказал Дрын спокойно. — И вообще мотай отсюда. Забирай товар и мотай.

Трясущимися руками «Купец» сунул журналы в портфель, достал бумажник, выдернул несколько красненьких, протянул Гошке, стоявшему ближе. И заторопился, засеменил по асфальту, подгоняемый ветром.

— И нам надо смываться.

— На такси?

— Очумел. Следы оставим. А так — мы его не знали, не видели. Если и были здесь, то в другое время, разминулись…

Они тоже торопливо пошли по дорожке, ведущей к шоссе, где ходили троллейбусы. Ветер толкал в спину, путался под ногами, норовя сбить, бросить на асфальт и катить, как вырванные с корнем пучки сухой травы. С шоссе оглянулись. Ступенек и черного согнувшегося тела, лежавшего на них, совсем не было видно. Одинокий матрос неподвижно стоял у моря, и машина рядом с ним походила издали на большой серый валун…

VIII

— Подведем итоги, — сказал подполковник Сорокин и озорно улыбнулся. И все, кто был в кабинете, тоже улыбнулись, знали: если Сорокин начинает жонглировать словами, значит, все разложил по полочкам и никаких неясностей у него уже не осталось.

Ветер ударил в окно, зашелся на визгливой ноте в какой-то щели, и телефонный звонок показался на фоне бушующей за окном стихии робким детским всхлипом.

Майор Коновалов снял трубку и тотчас обернулся к Сорокину:

— Ну вот, опять выезд.

— Ничего, поезжайте, мы тут сами разберемся. Да и начальник ОБХСС, товарищ Павленко, подойдет. Кстати, где он? Ему с господином Папастратосом очень даже полезно познакомиться.

— Счас найду. — Сидоркин выскочил за дверь и почти сразу же вошел обратно, пропуская вперед себя капитана милиции Павленко.

— Вот это, я понимаю, оперативность! — засмеялся Сорокин.

— Так, товарищ капитан, товарищ подполковник сам сюда шел. — Сидоркин покраснел от смущения, поймав насмешливо-вопросительный взгляд Сорокина. То есть я хотел сказать, товарищ подполковник, что товарищ капитан…

— Сразу видно юриста. Неважно как, лишь бы все было сказано.

Сорокину явно доставляло удовольствие подшучивать над своим услужливым помощником. В этом молодом лейтенанте было что-то напоминавшее те времена, когда романтика шерлокхолмсовского ясновидения казалась ему самым главным удовольствием работы и всей жизни.

— Ну-с, — сказал он, вставая из-за стола. — Для полного кворума не хватает только господина Папастратоса, капитана «Тритона». Должен быть с минуты на минуту. Побеседуем — и кончатся заботы. Разъедутся наши подопечные.

— И все? — разочарованно спросил Сидоркин. — Устроить бы спектакль: пригласить их на торжественное открытие телевышки.

— И до открытия разберутся.

— Или поиграть с ними в кошки-мышки. Поглядеть, как суетиться будут…

— Вы в самодеятельности не участвуете? Что-то вас все на игру тянет, — спросил Сорокин. — Ладно, не дуйтесь. Давайте лучше подумаем, что к чему. Кто они — наши подопечные? Господин Папастратос — обычный контрабандист, которому все равно, чем торговать — сигаретами или камушками с чужого берега. Почему именно капитан в этой роли? Да потому, что капитан судна — единственный, кто имеет право круглосуточно находиться на берегу. Кастикос — фигура покрупнее. Но и в той конторе, которой он служит, не знают о том, что здесь у нас сооружается. А значит, и Кастикос тоже занят сбором сведений на всякий случай, так называемой «подправкой»…

Сорокин замолчал задумавшись. Лейтенант Сидоркин глядел на него удивленно восторженными, широко раскрытыми глазами. Капитан Павленко улыбался чему-то своему, рисовал на бумажке замысловатые орнаменты. Ему были не в новинку подобные умозаключения подполковника.