Лилия Беляева - Игра в дурочку

А так как мы оказались неинтересны мужской занятой половине дома, то решили никого не вовлекать в свои делишки, а самим разобраться с теми вещами-книгами, что принесли, вытащили их из сумок, разложили что по полу, что по столу, прикинули:

- Не густо.

То есть, конечно же, никто и не рассчитывал на то, что Маринке достанутся златые горы, но...

Я-то промолчала, а Маринка не стерпела и брякнула:

- Во какие мы с тобой стали барахольщицы! Печалимся, что после убиенной старухи нам мало перепало...

- Глупая! - рассердилась я. - Опять накручиваешь на пустом месте! Видела бы тех теток, которые шуровали в квартире Мордвиновой после нас! Как они копались в вещах! С какой алчностью хватали все, что плохо лежало! Ножом за плинтусами ковырялись! Вот жуть, так жуть! Как же они терпят, что все эти старые актрисы в драгоценностях ходят! Кстати, а где же драгоценности самой Мордвиновой? В коробке ведь одна дешевка...

- А ведь верно... Сливкин говорил, что у неё много драгоценностей. Разворовали, выходит?

- Во время пожара, - уточнила я. - Может, и пожар устроили, чтоб разворовать... Может, у неё был какой-нибудь драгоценный-предрагоценный бриллиант... Интересные дела...

- О чем это вы тут?

На пороге кухни стоял Павлик Паоло - в трусах и старых тапках с обшлепанным задником. Кудри-лохмы в живописном беспорядке клубились на его голове. Он, вроде, глядел на нас, но не видел. Его блуждающий взгляд выражал скуку.

- Обогатились, значитца? - спросил, почесывая голую грудь. - Демократы фиговые кинули вам призыв - "выживай, как можешь!"№ - вы и стараетесь... На пивко будет хоть?

- Не надо, Павлуша, - попросила Маринка. - У тебя сейчас работа идет. А выпьешь пива - захочешь водки и пошло-поехало...

- Оно, милая ты моя, все одно и пошло и поехало. Думаешь, под моей фамилией мои картинки поедут в Испанию? Не-а, посредник поставит самую базарную на нынешний базарный день. Тут хоть пей, хоть не пей... Э-э-э! его взгляд вдруг стал осмысленным. Он увидел вазу-конфетницу из металла, которую мы поставили на холодильник. - Это ещё что такое, девушки?

Схватил, повертел в руках и так, и сяк, и вот эдак, и заплясал на месте:

- Девицы-красавицы! Да ведь это, может, Фаберже! Может, самый настоящий Фаберже! Вон и морские коньки... Если, конечно, не подделка... Если не подделка, то много каких красок самолучших можно накупить! И холста! Не держать же эту штуку за пазухой, а? Не ставить же на комод, которого у нас и нет. Не лезть же с ней к гостям, чтоб похвалиться! Продать и дело с концом! Я бы такие себе красочки понакупил! Я бы такие картинки нарисовал! И пошли ко всем чертям огурцы-помидоры! Конечно, если ты, Маринка, не пожадничаешь и не упрячешь эту в сущности бестолковую штучку себе в бюстгалтер. Были б мы графьями или банкирами, собирали б коллекцию ну тогда да... А так... голь перекатная... Обратить сей предмет в денежки, и дело с концом! Кто за? Кто против? Расцениваю ваше молчание как знак солидарности. Я бы, между нами, накупил бы ещё обоев, сделал бы ремонт. Мы же лет двадцать не ремонтировались... Краны текут, сантехнику менять... Или я не прав?

- Ой, Павлик! - Маринка смотрела на него сияющими глазами. - Ой, если это, действительно, дорогая штука! Тебе, действительно, нужны хорошие краски... И мы, действительно, давно живем как-то не по-человечески... обои выцвели, подоконники облупились...

- Но сначала, - решил Павел, осторожно ставя вазу на холодильник, надо не впадать в эйфорию, надо снести эту штуковину в антикварный магазин и узнать хотя бы её приблизительную цену. Если возражений не будет - я это завтра же и проверну, с утречка. А что, что я ещё могу предложить? озлился с внезапностью смерча. - Если я ещё с детского садика уверовал, что грабить ближнего - грех, убивать - ещё пущий? Если я из тех самых... вместе с тобой, кстати, Маринка... дурачков и дурочек, что просто обязаны стать навозом под ногами самых когтистых-клыкастых! Да что далеко-то ходить! При Советах было почти то же самое, только словоблудием прикрывалось! Но и тогдашний "высший свет" - это те же хищники, связанные круговой порукой. И сегодня саблезубые у руля! Мы же, травоядные, для них самый корм. Они хохочут над нашей доверчивостью где-нибудь в Нью-Йорке, на Гавайях, в Тель-Авиве... В зоне живем, в зоне! Пока нам позволяют жить эти суки!

- При ребенке! - вскричала Марина.

- Насчет ребенка... - Павел скис. - Мы не живем, а выкручиваемся. И ему то же предстоит? Может, не надо учить его рисовать? Может, сразу кастет в руки? И будет хозяином жизни...

- Закончил? - хладнокровно спросила Марина.

- Пап, а пап, - пристал Олежек, дергая отца за трусы. - А что такое кастет?

- Это... это шапочка такая... кастетка... с козырьком.

- А-а, - разочаровался ребенок. - Мам, дай сока... я пить хочу.

Маринка открыла холодильник. Сока в нем не было. Я заметила только пакет молока на одной полке и четыре сосиски на второй. На початой пластмассовой баночке с майонезом лежала половинка луковицы.

- Видишь, Олежка, сока сегодня у нас нет. Но завтра будет. Обязательно, - пообещала Маринка.

- Картинку купят?

- Ага.

- Вот что, ребята, - сказала я. - Чего ждать до завтра. Пошли в антикварный прямо сейчас. Я опять на себя надену все эти маскарадные штучки... А чего? Чего ждать-то? Может быть, с такими деньжищами возвратимся... Чур, я первая в ванную! Как бы то ни было, а я рада за вас. Хоть какое-то время поживете как капиталисты - при деньгах, еде да ещё при наличии собственного антиквариата.

Но едва взялась за ручку двери ванной - телефонный звонок, по звукам явно междугородний. Трубку взяла Марина:

- Да, забрали. Никаких драгоценностей. И нам жаль. Но не помирать же... Ваза-корзинка? Пойдем, оценим... Почему вы звоните? Вы же дачу у меня отняли... Воля Мордвиновой? Вы хотите мне добра? Хотелось бы верить... Но скорее всего, в этом деле, думаю, разберется суд.

- Кто это? - спросили мы с Павлом. - Кто такой любознательный?

- Все тот же Сливкин. Из Рио-де-Жанейро звонил! Говорит, что желает мне добра.

- Обалдеть! - сказала я.

- Опупеть! - сказал Павел.

- Говорит, что дача - это воля Мордвиновой, но хотел бы, чтобы ваза-корзинка действительно оказалась дорогой. Говорит, в этом случае его совесть будет чиста. Говорит, Мордвинова подарила ему дачу в благодарность за то, что он привозил ей очень полезные наборы трав из Тибета.

- Что может быть правдой, - сказал Павел. - Надо думать, он не жег несчастную старую актрису. Если бы жег - не звонил.

- Вот что, ребята, - подытожила Маринка. - Хватит болтать. Раз собрались в антикварный - значит пошли. Ты, Татьяна, во главе колонны. Время страшненькое, бандюги выглядывают из-за каждого угла. Мне при тебе, Тань, как-то увереннее...

- Приятные слова говоришь мужу в глаза, - заметил Павел. - Да ещё тверезому. Ах, девицы-красавицы, какие я видел чудные краски! Какие наборы! Если эта вещица и впрямь дорогущая - вот уж нахапаю тюбиков! Есть у меня одна задумка... Что бы там ни говорили ханжи, а приятная это штука получать наследство!

Последними его словами, которые потом буду вспоминать долго-долго, были:

- Оставь мне эти фотографии, Татьяна! Тебе же они ни к чему. Я хочу сделать перво-наперво портрет нашей нечаянной благодетельницы Мордвиновой и её мужа. Я воскрешу их молодыми. Пусть живут и светятся!

Скоро мы все трое были готовы к походу в антикварный. Маринка позвонила соседке, попросила на часок забрать Олежку вместе с книжками, красками, альбомчиком.

- Мы скоро! - как поклялась. - Сейчас пять минут четвертого. В шесть будем, если не раньше!

Первым шагал по Арбату Павел. В белой рубашке и джинсах. Он нес, почти не мотая ею, спортивную сумку с надписью "Ураган". На дне её, под застегнутой "молнией", обернутая розовым махровым полотенцем, лежала ваза-конфетница, претендующая на звание "изделия Фаберже", тем более, что Павел обнаружил на краешке основания некий таинственный, выбитый на металле знак.

Почему мы пошли именно на Арбат? Да потому, что знали - там много всяких антикварных магазинчиков. Значит, можно пройтись по нескольким, уточнить стоимость.

Простофили, мы были уверены, что в первом же магазине, занимающемся стариной, к нам отнесутся, вернее, к нашей вазе-конфетнице, с исключительным вниманием. Более того, нам чудилось, что некие юркие-хваткие антиквары сейчас же примутся рассматривать нашу вазу цокать языками и, конечно же, сбивать цену... Мы же, соответственно, должны держать ухо востро.

Однако когда мы ступили в полутемное нутро некоей "Люпины", где стены почти сплошь поблескивали тусклой позолотой старинных икон, - ни один из двух продавцов не проявил к нам никакого интереса. Пришлось "навязываться". Я спросила слегка обрюзгшего лысоватого мужчину:

- Где можно оценить вещь?

Он передвинул в витрине коробочку с колечком, тихо, без звука, прикрыл стеклянную крышку:

- А? Что? Показать? Вон туда...

Мы, было, двинулись все трое мимо прилавка к двери, что вела внутрь помещения. Но продавец остановил нас: