губы, тяну, тяну до небес, куда мне хочется, чтобы мы все улетели. О да, уйдем отсюда, унеси нас, вагон! Забери нас, фрегат! Я хочу взять за руку Лу, и Габриэля, у которого такой несчастный вид, и Александра тоже, у меня хватит пальцев на троих. Я хочу уйти. Пошли отсюда, нам пора! Поднимем якорь! Чао, мадам. Я вижу, что Лу было жарко, или страшно, или то и другое, я вижу это по ее волосикам, которые она, должно быть, вытащила из хвостика, потому что они тянули, по волосикам, прилипшим к затылку, которые в таких случаях пахнут младенцем, этот запах давным-давно исчез, но мне удается отыскать его следы, надо только сделать усилие, надо только немного сосредоточиться. Прилипнув к пластмассовому сиденью, я слушаю и улыбаюсь. Все равно что говорю Аминь. Мне тоже семь лет. Даже Габриэлю семь лет. Он больше не говорит угу, выпаливает залпами Да, мадам, и я готова этому порадоваться. Он дает им то, чего они хотят, мой малыш, тоже слишком быстро выросший, мой большой мальчик. Он их отвлекает. И я делаю как он, притворяюсь, плачу им той же монетой. Следовать примеру своего сына – это тоже ненормально. Я воспроизвожу его жесты, даже мимику, морщу нос, грызу ноготь на большом пальце. Калька, точная копия. Я сутулюсь, киваю, потому что это они здесь главные, я опустила голову, опустила глаза, уставилась на свои туфли, я их, кажется, сняла, совсем спятила, выжидаю несколько минут, а потом протягиваю руку, как попрошайка. Раскрытой ладонью вверх. Теперь я побираюсь? Да, ну и ладно, терять нечего. И потом, ведь цель оправдывает средства, правда же? Я прошу милостыню, вымаливаю право уйти, схватив моих детей в охапку, и я готова на все. Стою с протянутой рукой, ну и плевать. Я делаю как учила меня мадам Суссо в театральном клубе. Изображаю глубокое и неизменное уважение, которого эти дамочки требуют от нас, чтобы иметь право жить на их чертовой планете. Я не подражаю миленькому и добренькому уистити, о нет, я кровожадный Коба, вооруженный до зубов, готовый перегрызть им горло, отрубить голову ударом мачете. Во мне нет больше ничего благоразумного, я не девочка с картинки, однако, как ни хочется мне убить, я неподвижна. Я киплю, но гашу малейшую искру в глазах. В первую очередь им нужно молчание. Молчание, благодаря которому они удостоверяют свою власть, молчание, доказывающее, что им удалось заткнуть нам рты. Наш номер шестнадцатый, помолчите-ка, гордые родители, думаете, вам все позволено, думаете, вы под защитой, и в ус не дуете? В общем, я помалкиваю. Конец антракта, продолжение спектакля. Пришибленная, я сижу в первом ряду и смотрю их патетический номер социальных помощниц. Они безупречны в своей роли, превосходно играют важных особ, хозяев жизни, Зорро. Я смотрю, как они обкатывают механизмы, играют мускулами, которых у них нет, слушаю, как гордо подают друг другу реплики, и вся устремлена к вердикту, который наконец вынесен:
С детьми все хорошо. Четыре слова. Освобождение в четырех словах. Мы спасены. С нас сняты все подозрения. Они теперь за нас спокойны, но все-таки приходили мы не зря. Надо отдать должное номеру 119, который выполняет свою миссию, провозглашает мадам Трагик. Да, я готова отдать должное и все, что хотите. И сделать усилие, чтобы снова слушать обо всех бедах, о которых они говорят, хоть это и повергает меня в панику, но им-то доставляет удовольствие, даже восторг. Есть что-то самодовольное и невыносимое в кавычках, которые они рисуют в воздухе почем зря, в их тоне, когда они произносят все эти грозные выражения, упиваясь ими,
внутрисемейное насилие, детская депрессия, психологическая травма, давление на психику, отрочество в группе риска, они клеят ярлыки, не заботясь о следах, которые те могут оставить на коже и в мозгах, ставят диагнозы, полагая себя вправе, даже не задумываясь, насколько они компетентны, да еще все эти
опасности, которые на самом деле существуют, но в нашем случае являются плодом их фантазии, этот язык полиции и юстиции, на котором они так бегло говорят, прямо как на первом иностранном, изучаемом с начальной школы на продвинутом уровне:
предупреждение, сигнал, надзор, свидетель, подозреваемый, жертва, выслушать, зафиксировать, и эти инстанции, на которые они постоянно ссылаются, так часто, что это уже на грани безумия,
Государство, Защита детства, вышестоящее руководство, графики n+1, n+2, +3, +4, +5, уж если на то пошло, и
расследование, все эти
досье, отчеты и
выводы, за которыми они прячутся, защищаясь. А потом мадам Трагик говорит: Ну вот, на этом закончим. Занавес. Я не верю. Но нет, мадам Брюн уже захлопнула свой блокнот и навинтила колпачок на ручку. Две женщины встают. Вместе, одновременно, как один человек. Гидра раскланивается, опустив свои головы. Я киваю своей, это максимум, на что я способна. Большего не могу, как-никак всему есть предел. Я типа кланяюсь, выпятив зад, втянув живот и сжав кулаки. Ногти впиваются в кожу, но все шито-крыто, боль чувствую я одна. Я рада, что не приходится пожимать руки этим дурищам, и у ковида есть свои преимущества. Я не говорю им до свидания, потому что это все, на этом мы закончили. Не говорю до свидания, потому что не увижу их больше никогда. НИКОГДА, вы меня слышите?
* * *
Потом мы вернулись домой. Спустились на лифте, сели на велосипед, на самокат, на скутер. Перед тем как Александр завел мотор, Лу сказала: Я не рассказывала про бокс, и мне понадобилась целая минута, чтобы понять, что речь идет о боксерской груше ее брата, на которой и она тренировалась, пока не пришли соседи и не заставили нас продать снаряд. Я толком не поняла, почему она о ней не рассказала. Только смутно почувствовала, что это, должно быть, связано в ее головенке с побоями, которые могли быть неверно истолкованы, с формой насилия, которую лучше скрыть. Но ее замечание зацепило меня: моя семилетняя дочурка, стало быть, способна отбирать информацию, которой делится, отделять зерна от плевел. Она понимает, что говорить, а что нет, о чем лучше умолчать, не повторять. СКРЫТНОСТЬ: это слово высветилось большими буквами в моем мозгу, я натолкнулась на него с размаху, когда садилась на велосипед. То, что сделала Лу, называется скрытностью. И что же? Да ничего. Я вообще ничего об этом не подумала, даже что от собак не родятся кошки. Просто крутила педали. Как сумасшедшая. Танцуя на бульваре Вожирар и на полном ходу без тормозов на длинном
