Карло Фруттеро - Его осенило в воскресенье

— Превосходно! Одни впечатления.

— «…что предмет был довольно тяжелым, скорее всего, железная или свинцовая труба или…»

— Вот видишь. О трубе он сам упомянул! — воскликнул Мальяно. — Мы потом сделали свои выводы, но мысль о трубе пришла ему.

— «…или железная палка», — заключил старший сержант Паскуале. — Дальше читать?

— Конечно! Читай, читай, — сказал Мальяно.

— «Нота бене. В этой связи следует отметить, что во время облав на проституток в окрестных лесах, особенно в районе Ступиниджи, все чаще находят на земле тяжелые свинцовые или железные трубы примерно такой же длины и также завернутые в газету. Проститутки используют вышеозначенные трубы как для защиты, так и для устрашения либо ограбления клиентов. Поэтому не исключено, что сообщенная свидетелем подробность может иметь важное значение при дальнейшем расследовании».

— Я тоже так считаю, — сказал глава комиссариата.

— Возможно, — пробурчал Де Пальма. — Но пока толку от всего этого мало. Потом, если она захватила с собой трубу, то к чему было убивать Гарроне той штуковиной? Зачем ей понадобился…

Мальяно засмеялся:

— По старой привычке!

Все остальные тоже расхохотались.

— Им смешно, — проворчал Де Пальма. Он взял отчет и стал перелистывать его, покачивая головой.

У этого Гарроне в мастерской бывало столько подозрительного народу, что любой раньше мог его прикончить. Удивительно еще, что никто прежде не проломил ему голову этой мерзкой штуковиной. «Порнографическая скульптура из камня высотою в двадцать девять сантиметров и весом в два с половиной килограмма, изображающая мужской половой орган с тестикулами, — прочел он в отчете. — Смерть наступила мгновенно; не раньше чем за час до появления землемера Баукьеро, убитому был нанесен всего один удар в затылок. Из-за тяжести каменного фаллоса трудно сделать определенные выводы о физической силе убийцы».

Да, любой и по любой причине (исключается лишь ограбление) мог укокошить этого Гарроне: проститутка, которой он недоплатил, чем-то недовольный педераст или альфонс, содержатель небольшого игорного дома, сообщник по какой-нибудь афере или другому мелкому преступлению. А это означало, что поиски «среди круга подозрительных лиц» будут крайне сложными и вряд ли увенчаются успехом.

Доктор Де Пальма работал в оперативной группе уже десять лет и знал это лучше других. Конечно, убийства проституток, задушенных на темных улочках, антикваров-педерастов, приконченных одним ударом бутылки по черепу, и даже бродяг, забитых насмерть на берегу По, не всегда оставались нераскрытыми. Но если на след убийцы не нападешь сразу, то потом его, как правило, уже не найти. К тому же Гарроне, понятно, общался не только с темными личностями. Но говорить о «двойной жизни», о знакомых иного социального слоя, с которыми Гарроне поддерживал бы профессиональные или политические связи, не приходилось. Семейные его дела тоже никакой сложности не представляли, и вести следствие в этом направлении было бесперспективно.

Архитектурой Гарроне не занимался давным-давно. Последние проекты, хранившиеся в его мастерской среди всякого старья, были двадцатилетней давности. В доме на виа Пейрон, где он жил со старухой матерью и незамужней сестрой, не нашли ни писем, ни бумаг, которые представляли бы хоть малейший интерес. Обе женщины видели Гарроне лишь за завтраком, обедом и ужином. Они не смогли, а может, не захотели сообщить что-либо полезное. Домой к нему никто не приходил, никто не звонил, и он тоже никому по той простой причине, что в доме давно уже не было телефона. Словом, Гарроне жил как мышь, вернее даже, как крыса: в постоянных «походах» из некогда богато обставленной квартиры на виа Пейрон в жалкую мастерскую на виа Мадзини, 57.

Между тем эту мышь, эту грязную крысу газета назвала «известным и всеми уважаемым архитектором». И это не было просто газетным штампом или эффектным эпиграфом, со злостью подумал Де Пальма. Гарроне непонятным образом сумел проникнуть в круг весьма влиятельных людей или, во всяком случае, поддерживал с ними какие-то отношения. Об этом говорило и письмо, которое принесли те двое в комиссариат. Но проблема эта представляла чисто теоретический интерес, и Де Пальма не собирался ломать над ней голову ради праздного любопытства. Он предпочитал искать среди воров и проституток, бывших заключенных, преступников, выпущенных из тюрьмы на поруки, хотя поиски среди отбросов общества не сулили успеха. А письмом и влиятельными людьми пусть займется комиссар Сантамария, раз уж кому-то надо этим заняться.

6

— А потом так и не написала?

— Нет, не написала.

— Жаль. Было бы любопытно его почитать.

— Едва ли. Я была вне себя. Там были бы сплошные оскорбления.

— Это самое любопытное. Не припомнишь хоть одно?

— Увы. Но фразы были бы убийственные — все с восклицательным знаком. Представляешь, как я была довольна собой! Письмо тебя испепелило бы.

— Попробуй в следующий раз наговорить письмо на пленку и пришли ее мне. А то из лени ты так и не соберешься: пока найдешь ручку, бумагу, конверт, весь гнев улетучится.

— Ручку я взяла. И даже набросала несколько вариантов. А потом бросила.

— Устыдилась собственной жестокости?

— Скорее, наоборот. Когда пишешь, ярость утихает.

— Значит, ты была в ярости?

— Конечно. И не написала тебе только потому…

— Почему же?

— Представила себе, как ты читаешь письмо, донельзя гордый собою. Еще бы, я приняла тебя за серьезного противника! «Бедная Анна Карла, — подумаешь ты самодовольно и снисходительно, — как она страдает, в следующий раз надо будет выбрать выражения помягче. Я ведь просто шучу, а она потом всю ночь не может заснуть».

— Не волнуйся, не буду я выбирать выражения помягче, — с улыбкой сказал Массимо. — Получишь все, что заслужила. Разумеется, для твоего же блага.

— Вот-вот! Это и приводит меня в бешенство. Все, начиная с друзей и кончая парикмахером, пекутся о моем благе.

— Анна Карла!

— Да, я бываю злая, прости. Но побыл бы ты на моем месте. Джанни Тассо — ангел. Однако захоти я однажды разнообразия ради покрасить волосы в морковный цвет, так он наверняка не станет этого делать, скажет, что это нелепо…

— Не сомневаюсь. У него хороший вкус.

— Знаю. Ты мне его порекомендовал, и всякий раз, выходя из парикмахерской, я мысленно тебя благодарю. Но даже ангел Тассо — своего рода цензор. А возьми моих близких. К примеру, дядюшку Эммануэле.

— Твой дядюшка Эммануэле — святой.

— Вот именно! — воскликнула Анна Карла.

— Нет, я хотел сказать, что, когда ни придешь, он сидит в углу и безмятежно читает газеты. Знала бы ты, как я тебе завидую!

— Что правда, то правда. Он очень домашний, уютный. Но вовсе не безмятежный. Читает газеты, а сам прислушивается к разговору. И внезапно может вмешаться и такое сказать! В некоторых вещах он не терпит возражений.

— А Витторио также нетерпим?

— По-своему да. Когда речь идет о лекарствах. Однако он меньше других меня раздражает. Он лишь советует — для моего, конечно, блага — принимать его любимые препараты. Известно тебе, что твои миндальные орехи отвратительны?

— Я их давным-давно не пробовал. Если бы ты вчера предупредила меня о своем визите, я бы сорвал их прямо с дерева.

— Вчера вечером я была в бешенстве. Но потом к утру успокоилась. И вот, очутившись возле твоего дома…

— Случайно?

— Конечно. Чисто случайно.

— А если бы не застала меня?

— Ничего страшного. Позвонила бы сегодня вечером. Я решила не откладывать объяснения. Но поклянись, что я тебе не помешала!

— Сколько в тебе церемонности! Если хочешь, можем перейти на «вы».

— Видишь? Это ты во всем виноват. Своим сарказмом ты меня парализуешь, мне становится не по себе. Начинаю вести себя неестественно, и вот результат!

— Анна Карла, не передергивай карты.

— Ничего я не передергиваю. Права я. Целых два дня промучилась, но теперь твердо уверена: правильное произношение — «Баастн». А значит, я не ошиблась, и всякий раз, когда зайдет разговор о Баастне, я так и буду говорить — «Баастн».

— Анна Карла, не притворяйся эдаким несмышленышем. Любой приказчик в магазине, любой диктор итальянского радио убежден, что правильно говорить «Баастн», и весьма гордится этим. Но ты!..

— Ну и что из этого! Какое мне дело, как называют этот город другие. Важно, что точное произношение «Баастн».

— А если бы я тебе сказал, что завтра вылетаю в Ландон?

— Неудачное сравнение. К тому же есть итальянское название — «Лондра».

— Не вижу никакой разницы менаду двумя этими случаями.

— То есть?

— Очень просто. Итальянцы произносят «Бостон», с двумя открытыми «о». А когда ты изо всех сил стараешься выговорить «Баастн», то получается смешно и нелепо.