Топор - Дональд Уэстлейк

ситуация, я знал, насколько маловероятно, что ситуация улучшится, я знал, что ситуация наверняка станет еще более отчаянной, я знал, как дорого Бетси обходилась в колледже, а Билли будет учиться в этом году в средней школе. Я знал, каковы были мои расходы, мои издержки, и я знал, что мои доходы прекратились, и теперь я увидел единственного человека, который стоял между мной и безопасностью. Аптон «Ральф» Фэллон.

Разве я не мог убить его? Я имею в виду, серьезно. В целях самообороны, действительно, в защиту моей семьи, моей жизни, моей ипотеки, моего будущего, себя, своей жизни. Это самооборона. Я не знаю этого человека, он для меня никто. По правде говоря, в этом интервью он звучит как придурок. Если альтернатива — отчаяние, поражение, невыносимые страдания и растущий ужас за Марджори, Бетси, Билли и меня, почему мне не пристрелить его, сукина сына? Как я мог не убить его, учитывая, что поставлено на карту?

Аркадия. Аркадия, Нью-Йорк. Я посмотрел в дорожном атласе, и это было так близко. Это было как предзнаменование. Аркадия, вероятно, находилась не более чем в пятидесяти милях отсюда, сразу за границей штата, едва ли вообще в Нью-Йорке, может быть, милях в десяти. Если бы я ездил на работу, мне бы даже не пришлось переезжать.

Журнал «Pulp» и открытый дорожный атлас лежат у меня на столе. В доме тишина, дети в школе, и это в тот день, когда Марджори была в кабинете доктора Карни. Грезы наяву.

Именно тогда я впервые подумал о «Люгере», вспомнил о нем на дне багажника моего отца. Именно тогда я впервые представил, как направляю этот пистолет на человека, нажимаю на спусковой крючок.

Смог бы я это сделать? Смог бы я убить человека? Но люди тоже делают это каждый день, за гораздо меньшие деньги. Почему я не могу, когда ставки так высоки? Моя жизнь; ставки выше этого не становятся.

Мечта наяву. Я бы поехал в Аркадию, Нью-Йорк, с Люгером рядом в машине. Найди мельницу, найди Фэллона — у нас нет его фотографии, она не напечатана в Pulp, но это можно как — то решить, мы здесь только мечтаем — найди его, и следуй за ним, и жди удобного случая, и убей его. И подай заявку на его работу.

Вот где мечта наяву рухнула к моим ногам. Вот где я снова перешел от удовольствия к страданию. Потому что я знал, что произойдет дальше, если реальность зайдет так далеко в моих мечтах, если Аптон «Ральф» Фэллон действительно уйдет с этой работы из-за своих или моих действий.

Конечно, я лучше, чем он, в любом соревновании между нами за эту работу это была бы, без сомнения, моя работа. Но соревнование не между нами, и никогда не может быть. Соревнование, как только Фэллон уберется с дороги, будет между мной и вон той стопкой резюме.

Кто-нибудь другой получил бы мою работу.

Я снова просмотрел стопку, отсеивая их, выбирая те, которых боялся, и в тот первый раз я был настолько пессимистичен, что отобрал более пятидесяти резюме как людей, имеющих лучшие шансы на эту работу, чем у меня. Конечно, было неправильно преувеличивать их и недооценивать меня, это было просто уныние, заставившее меня думать за меня. Но проблема все еще была непреодолимой. И реальной.

К тому времени мне стало так грустно, что я больше не мог находиться в офисе. Я вышел из комнаты и убил некоторое время на уборку старого хлама в гараже — как только мы продали Civic, место, которое он раньше занимал, сразу же начало заполняться хламом — и мои мысли продолжали возвращаться к Аптону «Ральфу» Фэллону, толстому и счастливому, самодовольному и надежному. В моей работе.

В ту ночь я не мог уснуть. Я лежал в постели рядом с Марджори, размышляя, скорбя, разочарованный, несчастный, и только когда первые лучи солнца забрезжили в окнах спальни, я наконец погрузился в прерывистый сон, полный тревожных снов, кошмаров из Иеронима Босха. Я рад, что не помню своих снов; их отголоски достаточно неприятны.

Но я, наконец, провалился в тот беспокойный сон, и когда три часа спустя пришел в себя, я знал, что делать.

7

Четверг. В восемь пятнадцать утра я уже в дороге, говорю Марджори, что мне нужно еще кое-что сделать после собеседования на работу во вторник в Олбани и что я, возможно, задержусь сегодня вечером, возвращаясь домой.

Интервью. Ну, конечно, я не получил эту работу, в конце концов, я не буду изучать тонкости этикетирования консервных банок, так что я снова здесь, на пути в Лонгхольм.

Я не получил эту работу, и я не ожидал, что получу ее. Просто еще одно проваленное собеседование. Но на этот раз было нечто большее. Это было первое интервью, на которое я пошел с тех пор, как добавил к своему луку вторую струну — план (если я смогу заставить его сработать, заставить всю эту сложную штуку сработать и не потерять свою решимость), и в результате этого, я полагаю, я каким-то образом воспринял интервью во вторник иначе, чем те, что были до него. Я смотрел на это более беспристрастно, вот что это было. Я видел это со стороны.

И то, что я увидел, только усилило мое отчаяние. Я увидел, что Берк Девор, этот Берк Девор, человек, которым я стал за полвека жизни, недружелюбен.

Я не имею в виду, что я недружелюбный, я не имею в виду, что я какой-то огрызающийся мизантроп. Я просто имею в виду, что я недостаточно дружелюбен. В юности, в школе, а затем в армии, я всегда мог набраться достаточно энтузиазма, чтобы стать частью банды, частью коллектива, но для меня это никогда не было по-настоящему естественным. За те четыре года, что я проработал коммивояжером в «Грин Вэлли», продавая их промышленную продукцию, я научился быть коммивояжером: улыбаться, быть жизнерадостным, пожимать руки, хлопать по спине, давать людям почувствовать, что я рад их видеть, но это всегда было тяжело.

Тяжело. Я не прирожденный радетель, приветствую приятеля, которого хорошо встретили, и никогда им не был. В те времена я старательно собирал новые шутки, запоминал их и продавал своим контактам. Честно говоря, я бы выпил рюмочку-другую водки за обедом, чтобы расслабиться перед дневными звонками. В те дни я слишком много пил, и если бы я продолжал работать продавцом, то, вероятно, уже умер бы от цирроза