Корнелл Вулрич - Невеста была в черном

Он решил воспользоваться послеобеденной раскачкой, пока пища переваривается в желудке и делать ничего особенно не хочется, и позвонить жене.

— Ваша жена на линии, мистер Морэн.

— Фрэнк… — Голос Маргарет звенел на грани эмоционального взрыва, и он сразу же, не успела она еще толком произнести его имя, понял, что речь пойдет не о покупках.

— П-вет, дорогая, что случилось?

— Ах, Фф-рэнк, я ужасно рада, что ты вернулся! Я… Господи, не знаю, что и делать. Пришла телеграмма от Ады, полчаса назад…

Ада была ее незамужней сестрой, жившей на севере штата.

— Телеграмма?! — переспросил он встревоженно. — Что за телеграмма?

— Да вот же. Слушай, я ее тебе прочитаю. — Маргарет понадобилась секунда или две: пришлось, вероятно, рыться в кармане передника и разглаживать бланк одной рукой. — В ней говорится: «Маме очень плохо, не хочу тебя пугать, но предлагаю немедленно приехать. Доктор Биксби согласен. Не откладывай. Ада».

— Наверное, опять сердце, — отреагировал он, впрочем, без особого сострадания. И зачем только беспокоить человека посреди рабочего дня по такому поводу?

Она захныкала, тихо, сдержанно — не то чтобы плакала, а как бы слегка сдабривала их беседу слезами.

— Фрэнк, что мне делать? Позвонить по междугороднему?

— Если она хочет, чтобы ты приехала, значит, езжай, — кратко посоветовал он.

Очевидно, именно это ей и хотелось услышать: совет полностью совпадал с ее собственными намерениями.

— Пожалуй, лучше поехать, — со слезами в голосе согласилась Маргарет. — Ты знаешь Аду, она вообще старается зря не паниковать. В последний раз, когда у мамы был приступ, даже не сообщила, чтобы я не беспокоилась.

— Не надо так расстраиваться. У твоей мамы и прежде бывали приступы, и все кончалось благополучно, — попытался он ее успокоить.

Однако ее волновало уже другое:

— Но что же мне делать с тобой и с Куки?..

Морэна задело, что по беспомощности его ставят на одну доску с пятилетним сынишкой.

— Ну знаешь… Я в состоянии присмотреть за ним. Ведь не калека же я, — резко ответил он. — Узнать, какие сегодня рейсы?

— Это я уже узнала сама, есть один автобус в пять. Если поеду более поздним, придется трястись всю ночь. Сам знаешь, хорошего в этом мало.

— Лучше поезжай пораньше, — согласился он.

Темп ее речи убыстрился:

— Вещи я уже уложила — всего одна дорожная сумка. Ну, Фрэнк, так ты подъедешь на автостанцию проститься?

— Хорошо, хорошо. — Он уже испытывал легкое нетерпение. Женщины совершенно не умеют разговаривать по телефону кратко и дельно, бесконечная, бестолковая болтовня.

В дверях кабинета появилась его секретарша, желавшая, очевидно, о чем-то посоветоваться.

— И, Фрэнк, смотри не опаздывай. Не забудь, что домой тебе придется ехать с Куки. Он будет со мной: я заберу его из детского сада по пути на автостанцию.

Как всегда пунктуальный, он, добравшись до автостанции, увидел, что Маргарет уже там. Куки крутился рядом, что-то бормоча себе под нос, но увидев его, малыш принялся подпрыгивать, как бы добавляя прыжками восклицательных знаков к той важной информации, которую ему надо было передать:

— Папочка, мамуля уезжает! Мамуля уезжает!

Родители не уделили ему ни минуты внимания: один из немногих случаев, когда ему с самого начала не удалось захватить инициативу в разговоре.

— Ты что, плакала, что ли? — упрекнул Морэн жену. — Конечно, плакала, вижу по глазам. Вести себя подобным образом нерационально.

Из нее полился поток разнообразных советов:

— Ну, ужин на кухонном столе, Фрэнк, тебе только и надо, что подогреть. И, Фрэнк, не корми его слишком поздно, это вредно. Ах, вот еще что: сегодня он, пожалуй, обойдется без купанья. Ты не очень-то в этом разбираешься, боюсь, как бы чего не случилось.

— От одной ночи без ванны он не умрет, — презрительно проворчал Морэн.

— И, Фрэнк, как ты думаешь, ты сможешь раздеть его?

— Разумеется. Расстегну пуговицы — и порядок. Разве на нем не такие же вещи, как на мне? Просто поменьше, вот и все.

Но поток лился и лился:

— И, Фрэнк, если попозже тебе захочется куда-нибудь отлучиться из дому, я бы на твоем месте не оставляла его одного. Может, попросить кого-нибудь из соседей прийти и присмотреть за ним.

Откуда-то из подземных сводчатых глубин прорвался замогильный голос:

— Хоббс Лэндинг, Алленвиль, Гриндейл…

— Это твой, садись-ка ты лучше…

Они стали медленно спускаться по пандусу к посадочным площадкам. Поток ее слов наконец-то стал иссякать: теперь он вырывался лишь беспорядочными отрывочными струйками, несшими запоздалые соображения, связанные с его собственным житьем в вынужденном одиночестве.

— Ну, Фрэнк, ты знаешь, где я держу чистые сорочки и другие вещи…

«Са-ади-и-итесь», — завыл стартер автобуса.

Маргарет неожиданно крепко обвила его шею руками, как будто еще не на все сто процентов вела себя по-матерински.

— До свиданья, Фрэнк, вернусь при первой же возможности.

— Позвони, когда доберешься, чтобы я знал, что ты доехала нормально.

— Я таки надеюсь, что с мамой все в порядке.

— Ну конечно. Не пройдет и недели, как она встанет…

Женщина склонилась над Куки: поправила кепку, воротник курточки, одернула короткие штанишки, трижды поцеловала его в голову:

— Ну, смотри, Куки, будь хорошим мальчиком, во всем слушайся папу.

И, уж стоя на ступеньках автобуса, зачастила:

— Фрэнк, у него в последнее время вырабатывается привычка привирать. Я все пытаюсь его отвадить, не поощряй его…

Наконец ей все же пришлось повернуться, потому что другие пассажиры пытались войти следом, а она им мешала. Водитель автобуса повернул голову, угрюмо глянул, как Маргарет идет по проходу на свое место, и проворчал:

— Господи Боже мой, я ж и еду-то всего несколько часов, на север штата, а не до мексиканской границы.

Морэн и его отпрыск переместились и встали у окна напротив места Маргарет. Она не смогла открыть окно, иначе бы, вероятно, продолжила свою бесконечную тираду. Пришлось довольствоваться воздушными поцелуями и инструктивными знаками им обоим через стекло. Морэн не понимал большей половины из них, но делал вид, что понимает, послушно кивая, лишь бы только жена не беспокоилась.

С шипящим скрипучим звуком автобус покатился по бетону. Морэн наклонился к своему крошке копии, стоявшему рядом, поднял его ручонку.

— Помаши мамочке, — подсказал он и неуклюже подвигал маленькой ручонкой вверх-вниз, будто поработал на игрушечной помпе.

Он в десятый, наверное, раз вспомнил о Маргарет, вспомнил со вспыхнувшим уважением, чуть ли не с подобострастием — как она вообще умудрялась чего-то добиваться в этаком хаосе, да еще не от случая к случаю, а изо дня в день, — когда в дверь вдруг позвонили.

— Мало мне забот, — проворчал он вслух, — гостей только не хватало, болтаться тут под ногами и смеяться надо мной.

Пиджак и галстук он давно снял, рукава сорочки закатал, чтобы не запачкать, за пояс заткнул один из передников Маргарет. Он сумел подогреть еду для Куки — в конце концов, Маргарет ведь все приготовила, оставалось только чиркнуть спичкой и поставить кастрюльку на плитку, — и, изрядно побегав по дому, сумел-таки свести Куки и пищу вместе за столом. На этом, однако, достижения закончились. Как добиться, чтобы ребенок не шлепал ложкой по тыльной стороне ладони, лепя так называемые пирожки, отчего брызги разлетались во все стороны? У Маргарет Куки, казалось, просто ел. Теперь же он вел заградительный огонь, «снаряды» попадали даже в противоположную стену.

Морэн только и знал, что метался за спиной малыша туда-сюда, стараясь предотвратить удары нибликом,[3] наносившие больше всего вреда. Убеждение оказалось более чем бесполезно: Куки хорошо понимал, что папочка у него в руках.

В дверь позвонили снова. Морэн так замотался, что совершенно позабыл о первом звонке. Он в отчаянии провел пятерней по волосам, перевел взгляд с Куки на дверь, а с двери — обратно на Куки. Наконец, решив, что хуже уже просто ничего быть не может, направился отпирать, смахнув на ходу с брови кусочек шпината.

На пороге стояла незнакомая женщина. Во всяком случае, держалась она как настоящая леди: даже не обратила внимания, что он в переднике с голубыми незабудками.

Молодая и весьма симпатичная, в аккуратном, но простого покроя костюме из скромного синего сержа, как бы намеренно игнорируя этой одеждой собственную привлекательность. Пышные красновато-золотистые волосы она пыталась укротить с помощью заколки и шпилек. Лицо ее не знало косметики — только мыло и вода. На щеках, у самых глаз, проступали легкие веснушки. В ней все дышало чуть ли не детским дружелюбием и естественностью.