Матильде Асенси - Последний Катон

— Так проблема в этом? — спросила Заудиту, на лице которой было написано полнейшее непонимание.

— Ладно, Оттавия, об этом не беспокойся, — положила конец разговору Гайде. — Потом поговорим. Пока выбери фибулы и сандалии и идём в трапезную. Я послала Рас предупредить, чтобы тебя подождали. Кажется, дидаскалос Босвелл ждёт не дождётся, когда ты появишься.

А я жду не дождусь, когда увижу его! Поэтому я соскочила с кровати, выбрала пару самых красивых фибул — одну с львиной головой, глаза которой были сделаны из потрясающих рубинов, а другую, похожую на камею, с изображением водопада, — и начала через голову снимать длинную сорочку, в которой спала.

— Боже, мои волосы! — по-итальянски воскликнула я, вдруг застыв на месте.

— Что ты сказала? — спросила Заудиту.

— Мои волосы, мои волосы! — повторила я, снова роняя сорочку вдоль тела и лихорадочно ища зеркало. На одной из боковых стен рядом с дверью висело зеркало в полный рост в серебряной раме. Я бросилась к нему, и кровь застыла у меня в жилах, когда я увидела свою совершенно лысую голову, как у больных раком, теряющих волосы от химиотерапии. Не в силах поверить собственным глазам, я поднесла руки к черепу и дотронулась до него, безуспешно пытаясь найти несуществующие пряди волос. При этом я что-то нащупала кончиками пальцев и одновременно почувствовала острую боль, поэтому я чуть нагнула шею вперёд, чтобы увидеть макушку, и он был там: в самом центре, наверху, у меня был такой же, как у Аби-Руджа Иясуса, шрам в виде большой буквы «сигма».

Всё ещё в остолбенении, не в силах отреагировать на слова утешения Гайде и Заудиту, я снова подняла сорочку и сняла её, оказавшись нагой перед своим отражением. На моём теле было ещё шесть греческих заглавных букв: на правой руке — «тау»; на левой — «ипсилон»; на сердце, между грудей — «альфа»; на животе — «ро»; на правой ноге — «о микрон»; а на левой — ещё одна «сигма», как на голове. Если прибавить к ним полученные мною во время испытаний кресты и большую христограмму Константина в районе пупка, получалась несчастная больная на голову, которая истерзала себе всё тело.

Но рядом со мной в зеркале вдруг появилась тоже обнажённая Гайде, а мгновение спустя и Заудиту. У обеих были такие же отметины, как у меня, только давно зажившие. На столь великодушный поступок надо было как-то ответить.

— Это пройдёт… — пробормотала я, чуть не плача.

— Твоё тело не подверглось страданиям, — спокойно утешила меня Гайде. — Перед тем, как нанести порез, всегда убеждаются в том, что сон глубок. Посмотри на нас. Разве мы такие ужасные?

— По-моему, это очень красивые знаки, — с улыбкой заметила Заудиту. — Мне очень нравятся шрамы на теле у Тафари, а ему мои. Видишь этот? — Она указала на вырезанную между грудей букву «альфа». — Посмотри, как аккуратно он сделан, у него идеальные края: плавные, точёные.

— И не забудь, что эти буквы, — подхватила Гайде, — образовывают слово «Ставрос», которое всегда будет с тобой, где бы ты ни была. Это важное слово, а значит, важные буквы. Вспомни, какой дорогой ценой они тебе достались, и гордись ими.

Они помогли мне одеться, но я никак не могла выбросить из головы моё покрытое шрамами тело и мою облысевшую голову. Что скажет Фараг?

— Может, тебе будет легче, если ты узнаешь, что дидаскалос и протоспатариос сейчас выглядят так же, как ты, — заметила Заудиту. — Но, кажется, им это не противно.

— Они мужчины! — возразила я, пока Гайде завязывала ленту у меня на поясе.

Обе они понимающе переглянулись и постарались скрыть выражение терпеливого смирения на лицах.

— Может, на это потребуется какое-то время, Оттавия, но ты поймёшь, что проводить такие различия глупо. А теперь идём. Тебя ждут.

Я решила смолчать и последовать за ними из комнаты, не переставая удивляться тому, какими современными оказались ставрофилахи. За дверью начинался широкий, украшенный гобеленами, креслами и столиками коридор, выходивший в заполненный цветами центральный дворик, в котором виднелся красивый фонтан, выбрасывавший в воздух мощные струи воды. Хотя я попыталась выглянуть, чтобы увидеть небо, я смогла различить только странные чёрные тени на таком громадном расстоянии, что не смогла определить высоту. И тогда я поняла, что сюда не попадает свет настоящего солнца, что солнца нигде нет и что то, что нас освещает, — вовсе не естественного происхождения.

Мы прошли через множество похожих на первый коридоров и через новые засаженные цветами дворики, украшенные фонтанами с самыми невероятными приспособлениями. Их звук действовал расслабляюще, как журчание прыгающего по камням ручейка, но я начинала нервничать, потому что, обращая внимание на всё окружающее, я замечала тысячи подозрительных мелочей, которые указывали на то, что в этом месте есть что-то очень странное.

— Где именно находится Парадейсос? — спросила я своих молчаливых спутниц, которые неторопливо шли передо мной, иногда заглядывая в дворики, распрямляя скатерти на столиках или поправляя волосы. Вместо ответа они весело рассмеялись.

— Ну и вопрос! — весело вырвалось у Заудиту.

— А как ты думаешь, где ты? — ответила Гайде таким тоном, как если бы разговаривала с маленькой девочкой.

— В Эфиопии? — предположила я.

— А как тебе кажется, а? — спросила она, словно ответ настолько очевиден, что вопросы излишни.

Мои провожатые и учителя остановились перед внушительного размера и ещё более внушительного вида дверями, которые тут же настежь распахнулись. По другую сторону дверей находился просторный зал, богато украшенный всем, что я до сих пор видела в басилейоне, а в центре стоял громадный круглый стол, который напомнил мне легенду о круглом столе короля Артура.

Фараг Босвелл, самый лысый дидаскалос, какого я когда-либо встречала, увидев меня, одним прыжком вскочил (все остальные присутствующие тоже поднялись, но уже спокойнее) и, протягивая руки, бросился ко мне, путаясь в складках своей туники. При виде его у меня образовался комок в горле, и я забыла обо всём окружающем. Да, ему обрили волосы, но его светлая борода была той же длины, что и раньше. Я прижалась к нему, чувствуя, что мне не хватает воздуха, ощущая, как его горячее тело прижимается к моему, и вдыхая его запах, не запах гиматиона, нежную сандаловую отдушку, а знакомый мне запах кожи на его шее. Мы были в самом странном месте в мире, но, обнимая Фарага, я снова обретала уверенность в себе.

— Как ты? В порядке? — взволнованно повторял он, не отпуская меня из объятий и обцеловывая, как сумасшедший.

Я одновременно плакала и смеялась, охваченная целой бурей чувств. Держа Фарага за руки, я чуть отстранилась, чтобы его разглядеть. Ну и странный же был у него вид! Лысый, бородатый, в белой тунике до пят — даже Бутрос узнал бы его с трудом.

— Профессор, будьте добры, — раскатисто зазвучал в пустоте старческий голос. — Подведите доктора Салину.

Под приветливыми взглядами мы с Фарагом прошли через зал по направлению к согбенному старичку, который отличался от других только своим преклонным возрастом, но ни его одежда, ни место за столом никак не выдавали, что это не кто иной, как Катон CCLVII. Когда я догадалась об этом, мной завладело чувство почтения и страха, и в то же время, движимая удивлением и любопытством, я внимательно рассматривала его, пока расстояние между нами метр за метром сокращалось. Катон CCLVII был старцем среднего роста и комплекции, перелагавшим бремя своей старости на тонкий посох. Временами его тело сверху донизу сотрясалось мелкой дрожью, следствием слабости его коленей и мышц, что ничуть не умаляло его торжественного достоинства. За мою жизнь мне приводилось видеть листы папируса и пергамента, менее сморщенные, чем его кожа, которая, казалось, вот-вот распадётся, так много морщин пересекалось и накладывалось на ней, однако неподражаемая проницательность и острый разум, читавшиеся на его лице, и бесконечно мудрый взгляд блестящих серых глаз поразили меня настолько, что меня потянуло начать коленопреклонения и поклоны, которые мне так часто приходилось проделывать в Ватикане.

— Хигейя, доктор Салина, — произнёс он тем же слабым, дрожащим голосом, которым говорил раньше. Он прекрасно изъяснялся на английском. — Я рад наконец познакомиться с тобой. Ты даже не представляешь, с каким интересом я следил за вашими испытаниями.

Сколько лет могло быть этому человеку? Тысяча?.. Миллиард?.. Казалось, что на лбу у него висит груз вечности, словно он родился, когда планета ещё была покрыта водой. Он очень медленно протянул мне ладонью кверху дрожащую руку с чуть согнутыми пальцами, ожидая, что я вложу в неё мою, и когда я сделала это, он поднёс мои пальцы к губам заворожившим меня галантным жестом.

Только тогда я увидела стоявшего за Катоном Кремня, такого же серьёзного и сдержанного, как обычно. Несмотря на свою неулыбчивость, выглядел он намного лучше, чем мы с Фарагом, потому что из-за того, что и раньше у него были очень светлые, коротко подстриженные волосы, сейчас было совсем незаметно, что ему обрили голову.