Сергей Валяев - Кровавый передел

Взялся за телефон — переговорил с Никитиным. Без нецензурных выражений. Хотя очень хотелось.

— Ну, что, родная, держись! — предупредил я. — Только не за меня. И постарайся не выражаться.

Полина покосилась на меня, но промолчала. Была б моя воля, попросил бы из автомобиля. Так ведь бесполезное занятие, девочка все хочет испытать сама, как, наверное, её учила популярная журналистка Леночка Борсук. И это правильно: все надо пощупать своими руками. Даже фараона Хеопса в одноименной пирамиде. За его скипетр.

Расстояние сокращалось. Между джипом и сумасшедшей кавалькадой. Я просигналил фарами — и дипломатический «мерседес» резко сманеврировал на шоссе. Едва не улетев в кювет, он развернулся и помчался от деревни Шереметьево. Преследователи переполошились, как куры на насесте. Если судить по тем воплям, которые неслись через «жучки» в наши уши. Уши вяли, ей-Богу. Оказывается, мои выражения — это младенческий лепет в солнечной песочнице.

Никитин умел считать — их преследовали две машины ГРУ. И они суетливо принялись повторять маневр посольского лимузина. И получилось так, что одно из служебных авто решило исследовать глубину российского кювета. И притормозило близ него.

Джип скользящим ударом помог служебной колымаге нырнуть в овражек. Нас с Полиной тряхануло, как при пятибалльном землетрясении. Мы высказали друг другу некоторые претензии. Ором. Полина: мол, предупреждать надо о своих действиях, фак'ю… Я: мол, предупреждал же, едрена мать!..

Пока мы выясняли отношения и приходили в себя, впереди по движению вспух огненный шар. Летучее облако пламени заклубилось в ночном пространстве. Нетрудно было догадаться, что мечта Никитина воплотилась в полном объеме. Я порадовался за товарища: хоть одна фантазия превратилась в реальность. М-да.

Когда мы приблизились к пожарищу, то увидели, как жидкая, огневая плазма пожирает автомобильную коробку и четыре корчащиеся в ней фигуры, похожие на восковые. Мне даже показалось, что я вижу мопсообразный профиль в кожаной кепочке.

— Боже мой, — простонала Полина и закрыла руками лицо. Наверное, на неё дурно действовал жар. — Меня сейчас вырвет…

— Открой дверцу, — посоветовал я. — А то Никитушке убирать блевотину хуже смерти.

— Идиот! — заорала девушка. — Убийцы!.. Выпусти меня!.. Сейчас же. Я требую!..

Это была истерика. Есть только единственный способ успокоить впечатлительную истеричку или беременную бабенку, потерявших всякий здравый смысл. От чувств-с. И неприятных картинок жизни. Это легко шлепнуть по ланите, как любимое дитя по малиновой попке.

Как известно, женщины для меня — святое, однако есть такие ситуации, когда с ними надо действовать более энергично, а не просто говорить и в чем-то убеждать. Что слова — сор, гонимый ветром.

Я шлепнул девушку. Своей нежной ладошкой. Исключительно в профилактических целях. От неожиданности Полина ахнула. Вскрикнула от возмущения и обиды… и обмякла, как кукла, кинутая в угол комнаты.

— Извини, — сказал я. — Если не мы их, то они нас. Такая вот диалектика… Лучше тогда сиди дома, вышивай крестиком, вяжи носки…

— Прекрати, — огрызнулась. — Ты злой…

— Я добрый…

— Ты меня ударил?

— Любя.

— Ты меня не любишь?

— Люблю.

— Как любишь? Как сестру?

— Люблю… Не как сестру. А как…

— Ну как?

— Полина, прекрати… — заерзал на сиденье. Черт знает что! Ничего не понимаю. Что за фантастическая ночь? Какая гремучая смесь событий и выяснения отношений!

— А я тебя люблю. Не как брата. А ты ничего не видишь!

— Я… я вижу…

— Прости меня… — прислонилась битой щекой к моему плечу. — Я такая дура. Истеричка… Ко всему надо привыкнуть, да?

— Дура, но умненькая. Учишься на лету. Спасибо, помогла… Честно-честно…

— А куда мы сейчас?

— Как куда — к этой Оленьке! Я из неё душу… «Книга — сила!»

— Саша, второй час ночи… И потом не надо из неё душу… — Порылась в кармане своей курточки. — У меня записка есть. От Рафаэля.

— Что?

Нет, если я благополучно доживу до утра… Это же какое-то издевательство над моими бойцовскими и морально-нравственными качествами. Победа будет за нами, но какой ценой? Девочка сделала меня, мужика, прошедшего метель, огонь, воду и вышку. Что же это происходит на свете, господа?

— Вот записка. Читаю: «Оленька, будь любезна, передай все Полине. Я уже улетел в теплые края. Спасибо».

— Летун хренов, — процедил я. — И ты молчала?

— Я дала слово. И потом, какая разница, мы же в одной команде. Делаем одно дело. Да, милый?

Ну, что тут сказать? Лучше промолчать. Чтобы окончательно не превратиться в олуха небесного.

Да, такого дельца, где бы меня так размазали, и не вспомнить. Но почему размазали? Кто виноват, что я не пролистывал сочинения А.С.Пушкина? Кто виноват, что моя рука тянется к пукалке, если собеседник начинает употреблять такие слова, как «экспансивный», «экспрессивный», «экскременты», «экономические реформы» и проч.? Кто виноват, что я настолько занят собой, что не вижу рядом родного человечка? Нет, видеть-то я его вижу, но боюсь ответственности. Да, трушу. Потому что проще, повторю, выдержать ближний бой в пустыне Гоби или в горах Алатау, чем выяснять отношения с тем, кто тебе дорог. И вызывает чувства всякие.

Полина дремала на моем плече. Конечно, я поступил с ней жестоко. Немилосердно. Бросить в круговорот таких событий. Я бы не выдержал. По молодости. А тут… щелкоперчик. Который мне нравится. И которого, кажется, люблю. (Не хотел признаваться даже себе, но эта девочка уничтожает мой негативный опыт общения с любительницами Брамса и хакерами, выражусь так.)

В ней есть то, что невозможно купить за фишки.[224] Она такая, какая есть. Она светла изначально. Знаю, звучит пафосно. И пусть. За последние дни я столкнулся с таким количеством говна, душевных испражнений и фекальных откровений, что могу позволить себе говорить красиво. Как там у Александра Сергеича, братушки: Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты… Кто-кто, а он, говорят, толк в чудных и прекрасных женщинах знал, это правда.

Как приятно сидеть на обыкновенной, тесной кухоньке и чифирить. С засахаренным вареньем из клюквы. В два часа ночи.

Бедный Евгений так проникся нашим участием к его испанскому дружку, что пригласил всю компанию в свой мирный клоповник.

В гости поехали все, кроме, разумеется, ацтека-водителя с «мерседесом», который поспешил в родное посольство. От греха подальше. Не знаю, понравилась ли ему ночная прогулка по Москве и её окрестностям, но, думаю, впечатлений он вынес достаточно, чтобы в деревню Шереметьево более ни ногой.

Еще была причина, почему мы оказались в этом клоповнике. Чтобы сразу поутру атаковать школьную библиотеку. Или нагрянуть в квартирку семейства Зайченко, которые как бы Ларины. (Но не из помещиков.)

До штурма оставалось часа четыре. Если начинать штурмовать в 6.00. По Гринвичу. И поэтому, чтобы убить время, а марчить[225] времечко мы мастаки, вся компания сидела в кухоньке и гоняла чаи.

Говорили в основном о Рафаэле, герое дня. Разумеется, не мы с Никитиным. Мы молчали, думая каждый о своем. Очевидно, мой друг подсчитывал материальные потери — сгоревшие «жучки», использованная граната «Муха», малость покореженный от скользящего удара джип — и поэтому был устал и печален. Я же мечтал об утре: как являюсь перед Оленькой б. (барышней, значит) и овладею… нет, не бывшей комсомольской вожатой, упаси меня, Боже, а документами и видеокассетой. Любопытно, что за «кино» приготовила нам наша жизнь? И списочек сексотов просмотреть и запомнить, чтобы быть в курсе политических интриг…

— Наверное, уже летит над Атлантическим океаном, — услышал я вздох бедного Евгения. — Как ему повезло. И с дедом тоже.

— А твои где родители? — поинтересовался я.

— На Камчатке.

— Шутка?

— На путине. Ловят рыбу, крабов.

— Крабов? — переспросил я.

— Ага. У меня папа из тех мест. Вот они с весны и до осени…

— Крабы — к'абы, — поднялся я с табурета. — Как бы нам с Никитушкой храпануть часик-другой, но в разных комнатах? Чтобы не лягать друг друга.

— Да я того… как покойник, — обиделся лейтенант Стручков.

Однако мои пожелания были учтены; попросив Полину поднять нас в восьмом часу, я рухнул на диванчик в махонькой комнатке, видимо, когда-то детской. В ней было тихо и покойно, как в американском, ореховом, удобном, говорят, гробу. Я закрыл глаза с мыслью о том, что человек при рождении выходит из темноты и уходит после жизни в темноту. Спрашивается, на хрена столько страданий, мучений, душевных надрывов, боли, ненависти, крови?.. Какую такую великую, колдовскую миссию выполняем мы, чтобы из полнокровного, сочного, смеющегося бутуза превратиться в тлен, прах, в трупную жижу?..