Красная карма - Жан-Кристоф Гранже

ответы. А ты остаешься здесь…

– Нет, я пойду с тобой.

Мерш не успел ответить.

– Я с вами! – крикнул брат с порога бунгало. – В конце концов, речь идет о моей жизни.

126

– Расскажите мне о Пьере Русселе.

На сей раз Хамса, Поющий Лебедь, вышел из своей дружелюбной летаргии. Следует, правда, добавить, что Мерш, растолкав парней, изображавших из себя охрану, выломал дверь молитвенной комнаты, а потом вручил свою подделку сорок пятого калибра Николь, приказав следить за входом.

Эрве? Сейчас его было бесполезно о чем-то просить. Усевшись на подушки, он ждал объяснений – о своем происхождении, о колыбели, о тени отца, – готовый принять все, что ему расскажут.

– Пьер Руссель, – повторил Мерш. – Не зли меня.

Хамса, кажется, понял, что угроза таит в себе риск – конкретный риск физического воздействия. Это вам не разговоры о поисках света в каждой клеточке человеческого тела и о мыслительной йоге.

И все же он ответил:

– Никогда не слышал этого имени.

Мерш со всей силой ударил его кулаком в живот. Лебедь взвизгнул, как куница (что-то в этой сцене участвовало слишком много представителей животного царства), и упал на колени. Мерш саданул его локтем по затылку – раздался звук, похожий на треск сухой ветки.

А затем схватил его за шкирку, как котенка (еще один зверек), поставил на колени и наградил хуком в челюсть, вывихнув кость.

Хамса упал на бок, выплюнув струйку крови.

– Пьер Руссель, – повторил Мерш.

Ответа не было. Посланца начало трясти – короткие приступы боли походили на электрические разряды. В Алжире после сеанса электрошока у пленных были такие же конвульсии – воспоминания о 135 вольтах.

Мерш с размаху ударил его ногой в живот, и худое тело подпрыгнуло. Сыщик отдавал себе отчет в том, что переходит всякие границы, что он как будто вздумал помочиться в церкви на алтарь, но цель оправдывала средства.

– Пьер Руссель. Он был членом Ронды. Говори, сука!

По-прежнему никакой реакции. Мерш отлично сознавал, что сделал ставку на глюки одурманенного ЛСД брата и свои собственные предположения. Маловато, но это была ниточка, и он продолжал ее тянуть.

Ему пришла в голову идея – все же он имел за спиной хорошую школу пыток. Он схватил Лебедя за воротник и потащил через комнату, оставляя на полу длинный кровавый след. В углу, тараща глаза, неподвижно сидел Эрве.

– Открой дверь! – приказал ему Мерш.

Брат ожил. Всего несколько шагов, и вот они уже на площадке перед дворцом в окружении армии грифонов с оскаленными мордами, хохочущих обезьян и благодушных слонов. Двумя руками сыщик приподнял Хамсу – легкого как перышко – над бассейном с миногами и повторил:

– Пьер Руссель.

– Нет.

– Говори!

– НЕТ!

Мерш сунул его голову под воду. Твари сразу облепили лицо, словно бахромой, – самое жуткое зрелище из всего, что до сих пор доводилось видеть сыщику.

Хамса отбивался как бешеный. Теперь его тело казалось разделенным надвое: корпус еще принадлежал человеку, а лицо в прозрачной воде – инопланетному монстру.

Мерш выдернул его голову из бассейна – утопить Хамсу не входило в его планы. Часть миног плюхнулась в бассейн, другие по-прежнему крепко цеплялись за добычу. Они высасывали, выскабливали, дырявили плоть, торопясь выкачать из нее весь сок.

Мерш бросил Хамсу навзничь и стал наблюдать, как тот корчится на земле, пытаясь избавиться от злобных тварей. Неравный бой. Что-то вроде щупальцев осьминога против недомерка-дельфина, не привыкшего к дракам.

Наконец несчастный выплюнул остатки воды и взвыл:

– Мои глаза!

Две миноги прилипли к его глазницам, их длинные тела сладострастно извивались – по одной на каждый глаз, никакого соперничества.

– Мои глаза!

Сыщик не решался оторвать тварей – они утянули бы за собой и глазные яблоки. Он сунул руку под штанину и вытащил нож, который носил прикрепленным к икре. Несколькими взмахами лезвия он рассек тела миног, и только тогда они отвалились. «Дьявольские твари…»

– Помогите мне!

Втроем им удалось поднять Хамсу с земли. Эрве поддерживал тело гуру, Мерш – голову; Николь осторожно отлепила у него с век ротовые присоски. На них – круглых, как кольца ленточного глиста, омерзительных на вид – осталось довольно много кожи.

– Мои глаза… – бормотал Хамса.

Мерш понятия не имел, что у того с глазами; гуру явно лишился части роговицы, на месте век у него было кровавое месиво. Действительно жуткое зрелище.

Как можно мягче он сказал:

– Пьер Руссель, Хамса. Говори, или ты туда вернешься, и тогда у тебя не будет даже глаз, чтобы плакать.

Духовный учитель прислонился к краю бассейна – вокруг него еще шевелились обрубки миног – и поднял лицо, словно хотел выставить свои раны на солнце.

– Пьер Руссель – сын Матери.

127

Мерш мог гордиться хорошей памятью на имена и даты. У Жанны де Тексье было двое детей. Антуан, первенец, родился в 1913 году, а Жорж – плод ее союза с неким Полем Дорати – в 1923-м.

– Что ты мне заливаешь? – рявкнул он. – Ни один из сыновей Матери не носил такую фамилию. Они родились от двух разных отцов и…

– Жорж Дорати и Пьер Руссель – один и тот же человек. Он сменил имя.

Мершу пришлось мысленно совершить огромный прыжок назад, чтобы увидеть все с правильного расстояния. В этой истории было два огромных пробела, связанные с братьями. Где они росли? Какие отношения были у них с матерью? Что с ними стало?

И тут, словно получив удар лезвием под ребра (нож «Ка-Бар» это делает отлично), Мерш осознал ошеломляющую правду: если Жорж Дорати, он же Пьер Руссель, был отцом Эрве, значит Жанна де Тексье приходится ему бабушкой по отцовской линии.

Реинкарнация? Гораздо проще. Внук.

Теперь легко объяснялись и другие совпадения – например, родимое пятно. Или мышечные судороги Эрве, которые явно были симптомом наследственной болезни.

– Выкладывай все и не торопись.

– Мои глаза…

Мерш знаком показал Николь: сделай что-нибудь, все равно что. Она сняла свою косынку, намочила в воде, остерегаясь миног, и бережно положила влажную ткань на глаза Хамсы.

Прошло несколько секунд, за которые Мерш понял еще одно: когда отец признал Эрве, его звали уже не Дорати, но еще и не Русселем. Это был некий Жуандо, успевший получить новые документы. Парень явно имел проблемы с самоидентификацией.

С повязкой на глазах гуру стало ощутимо лучше. Мерш ткнул его в плечо, чтобы тот не расслаблялся.

– Зачем он сменил имя?

– Чтобы полностью разорвать связь с Матерью.

– До того как стать Русселем, его звали Жуандо?

– Жуандо? – Хамса вздрогнул. – Я не знаю этого имени.

«Отложим на потом…»

– Почему он хотел порвать с Матерью?

Хамса улыбнулся – эта картина наверняка навсегда останется в памяти Мерша: исхудалое лицо, залитое разбавленной кровью, словно розовой водой, и перевязанное индийским платком Николь. Бедняга выглядел как раненный на поле брани солдат.

– Потому что он ненавидел ее больше всего на свете.

Мерш, стоя на одном колене и склонившись над жертвой, по-прежнему не выпускал из руки