Время ацтеков - Лорченков Владимир Владимирович

– Ага, – кивает он.

– От этого дерьма потеешь, как сурок, – понимающе говорит он.

– Сраный сурок, – хохочет он.

– Когда мы с парнями отлеживались в Дубоссарах – это к твоему вопросу об армии, – объясняет он.

– И каждый день кого-то из нас выбивало, как бутылку в дешевом тире, – сжимает он губы.

– Некоторые переставали соображать хоть что-то и начинали жрать это дерьмо, – зло говорит он.

– Тем более что аптеки в городе были открыты для всех! – смеется он.

– Особенно для вооруженных бойцов! – хохочет он.

– Ну ты и псих, – зло говорю я.

– Хочешь меня подавить? – спрашиваю я.

– Мне насрать на твои военные похождения, – понимаю я, что высох.

– Засунь их себе! – бросаю я.

– Легче, – смеется он, подняв руки.

Мы молчим. На машину с нами наматывается трасса, соединяющая Кишинев с аэропортом. Обычно по ней ездят кортежи президентов, министров и прочих шишек. Я вспоминаю, как несколько лет назад мы со Светой – я вспоминаю ее из-за присутствия ее бывшего мужа – пошли прогуляться на холмы, окаймляющие эту трассу. Я был в белом свитере и весил еще недостаточно много, чтобы белое меня полнило, поэтому свитер мне шел. На Свете было ее любимое – под китайское – платье. И жемчужные бусы, которые я подарил ей с гранта, который получил на исследование мифов ацтеков, связанных с Долиной Смерти. Мы пили шампанское из горла, прямо из горла, жадно и чуть грустно, на одном из холмов и глядели, как по трассе между городом и городом самолетов снуют огоньки. А потом трахнулись прямо на земле, и, ей-богу…

– Трахал ее тут? – сухо, без эмоций, прерывает он молчание.

– По лицу видно, – объясняет он.

– Психолог, – презрительно бросаю я.

– Иногда ты можешь наезжать на меня, мужик, – примирительно говорит он.

– Но не забывай, что я правда прошел войну, причем так успешно, что как-нибудь, когда мы подружимся, а мы подружимся, я покажу тебе связку с ушами, ма-а-аленькими сушеными ушками, – говорит он.

– Когда-то они были большими, розовыми, а некоторые даже волосатыми, – улыбается он.

– Совсем как у тебя! – гогочет он.

– Но я отрезал их, предварительно убив тех, на ком росли эти прелестные ушки, – кривит он рот.

– И нанизал на ниточку, – вспоминает он.

– Вот они и высохли, – вздыхает он.

– И если ты, еп тебя, – психует он.

– Будешь хамить мне слишком часто, то я на эту ниточку не только твои уши повешу, – рычит он.

– Но и яйца твои туда пристрою! – хватает он меня за плечо.

Я думаю, что его гнев слишком наигран. И нисколько не сомневаюсь в том, что при желании этот психованный, трахнутый войной качок меня в землю по плечи вобьет. Но такие не предупреждают. Значит, гнев наигран. Я медленно высвобождаю руку и потираю бицепс.

– Больно? – спрашивает он.

– Хочешь? – спрашивает он и вытаскивает из бардачка плоскую бутылку.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, отхлебнув.

– Все туда же, – мрачно говорит он.

– В квартиру, где случилось то, что должно было случиться, – пугает он меня внезапным озарением.

– Ты уверен, что это должно было случиться? – спрашиваю я.

– Кто знает, кто знает, – снова изображает он проницательного легавого.

– Ты собирался ее бросить? – спрашивает он.

– Да, – признаюсь я.

– Почему?

– Клевая телка, – объясняю я, – но чересчур ревнивая.

– Меня она не ревновала, – хмыкает он.

– Ты уверен, что тебя стоило ревновать? – мягко спрашиваю я.

– Туше, – искоса глядит он на меня и хихикает.

– Если бы я ее грохнул, вы бы меня закрыли через час, – устало говорю я.

– Прямо в палате наручники бы надели, – говорю я.

– Разве нет?

Он насвистывает что-то, потом делает радио погромче, и мы слушаем, как певец устало тянет: «Я часто вижу страх. В смотрящих на меня глазах…»

– Какого хрена ты хочешь? – спрашиваю я.

– Если ее кто и довел до самоубийства, – говорю я.

– То это муж-неудачник, у которого на нее не стояло. И любовник, который трахал не только ее и вот-вот собирался ее бросить, – каюсь я.

– Так или иначе, – размышляю я.

– Это вполне обычная, жизненная, как говорят нынче, ситуация, – логично размышляю я.

– Если бы в тюрьму сажали всех неверных любовников, мужей-неудачников, сварливых тещ, гнусных начальников, непослушных детей, в общем, всех тех, кто невольно становится спусковым механизмом такой страшной вещи, как самоубийство… – пожимаю я плечами.

– Мужик, чё ты мне втираешь? – ржет он.

– В смысле? – нехотя, но все же смеюсь я, потому что уж очень заразительно делает это он.

– В смысле, какая на хер страшная? – смеется он.

– Тебе было страшно? – наигранно ужасается он.

– Нет, – честно признаюсь я.

– Ну так, – говорит он.

– Все происходит быстро. Бац и все. Нету Светы, – рифмует он и озорно подмигивает мне.

– И я не хуже твоего знаю, что обстоятельства, которые ее доканали, доцент, – брезгливо меняется в лице он.

– Не содержатся в Уголовном кодексе, – заключает он.

– И возжелай какая-нибудь кошелка из Общества защиты женщин или еще какой фигни посадить за решетку тебя, меня или собачку Светы, которая гадила не там, где положено, и тем самым довела ее до гибели, то любой молдавский судья послал бы ее на хер! – свирепо заключает он.

Мы молчим. Я выпиваю еще, плюнув на таблетки. Какая разница.

– Помогает? – повторяет он вопрос.

– Когда как, – нехотя отвечаю я.

– Из-за этого дерьма мне все время хочется спать и жрать, – признаюсь я.

– Тем не менее мыслей о плохом уже нет, – отдаю я должное таблеткам.

– Как и мыслей о хорошем, – признаюсь я.

– Вообще сосредоточиться трудно, – улыбаюсь я.

– Что ж, это плата за жизнь, – пожимаю я плечами.

Он закуривает, и я с физиологическим наслаждением представляю, как дым от затяжки гладит горячей волной мои легкие. Мм-м-м…

– Дать затянуться? – спрашивает он, глядя на дорогу.

– Нет, – держусь я.

– Ну и дурак, – говорит он.

– Лучше вредить себе помаленьку вот так, чем гробить здоровье стрессами.

– Какими? – таблетки и алкоголь делают свое дело.

– Главный стресс… – поучительно говорит он и открывает окно.

– …это не получить то, чего хочешь, – щелчком, как положено бравому вояке, отправляет он окурок.

– В этих таблетках есть бром, – говорит он мне.

– Ты рискуешь, – ухмыляется он.

– Нет, – говорю я.

– Еще держусь, – пытаюсь улыбнуться я.

– Знаю, – становится серьезным он.

– Мужик ты хоть куда, я читал. Ну, в дневнике ее, – признается он. – Палка-стоялка. Уважаю.

– Зависит от женщины, – пожимаю я плечами.

– С одной ты царь горы, а с другой тряпочка без жилки, – говорю я.

– Кому как не тебе знать, – спрашиваю я.

– Ты же перетрахал весь район, – говорю я.

– Ну, за исключением своей жены, – улыбаюсь я.

– Да, – задумчиво кивает он.

– Кстати, – меня что-то раздражает, неуловимо, я пытаюсь вспомнить, что именно, и лишь усилием воли, потому что алкоголь и таблетки уже сработались, спелись, вытаскиваю это на поверхность.

– Дневник!

– Что за хрень? – спрашиваю я.

– Он уже в папочке? – интересуюсь я.

– Он фигурирует в деле? – спрашиваю я.

– Дай-ка угадаю, – поднимаю я руку.

– Не участвует.

Пока я говорю все это, он успевает выкурить еще одну сигарету и отправить ее – снова щелчком – за окно. Огонек улетает назад, сверху он наверняка такая же искорка, как и огни автомобиля, пусть и меньшая по размерам, но искорка. Я втягиваю в себя воздух с никотином и жалею, что бросил.

– Начать никогда не поздно, – ухмыляется он. – Скоро мы развернемся и поедем обратно.

– В город? – я вдруг понимаю, что устал.

– Ага, – кивает он. – Подружимся, научу тебя водить машину. Хочешь?

– Нет, – отвечаю я.

– Ни того ни другого.

– Ну и зря, – пожимает он плечами.

– Дело твое, – говорит он.