Сердце волка - Андрей Михайлович Дышев

– Что вы говорите! – сыграл я удивление. – И что они от вас хотят?

Профессор промолчал, борясь со своей привычкой разговаривать со мной высокомерно.

– Я, конечно, понимаю, – медленно произнес он, стараясь не смотреть мне в глаза. – При всей вашей занятости и необходимости поддерживать свой, так сказать, интеллектуальный уровень регулярным чтением, я все же смею просить вас о помощи.

Я опустил книгу на колени и отпил из бокала вина, оказавшимся вовсе не вином, а невероятно крепким самогоном, который мне подарил один из моих постояльцев, и хранил я его в качестве незамерзающего омывателя для автомобильных стекол. Не ожидая такого наказания, я уставился на профессора полными слез глазами, силясь выдохнуть убойный сивушный дух. Курахов расценил мое молчание как готовность выслушать и помочь, и добавил:

– Я прошу вас отвезти в Карпаты манускрипт. Они обещают взамен отпустить Маришу.

Я сморгнул, и жирная слеза свалилась с ресниц мне на грудь. Профессор проследил за ее полетом и вопросительно посмотрел на меня, словно он хотел выяснить, отчего я плачу. Мое горло постепенно оживало после спазма, но я еще не мог ничего произнести.

– Вас должно быть интересует, сколько я вам заплачу?

Я отрицательно покачал головой. Профессору это понравилось.

– Вы правы. Сейчас смешно говорить о деньгах. Деньги, в сравнении с бедой, в которую попала Мариша, – пустяк, бумажки, тлен.

Ко мне, наконец, вернулась способность говорить. С интересом глядя в бокал, я изменившимся до неузнаваемости голосом сказал:

– Прежде чем взяться за дело, о котором вы меня просите, я хотел бы кое что уточнить.

– Уточнить? – вскинул брови профессор. – Что уточнить?

– Почему вы лично не хотите отвезти манускрипт в Карпаты? И что вы будете делать, если я соглашусь и повезу его? Останетесь здесь или же куда-то поедете?.. Простите, что-то с горлом… И еще вопросик: не кажется ли вам, что ваше стремление выиграть у Влада несколько дней выглядит подозрительно?

Профессор уставился в пол, стал тереть затылок и встряхивать головой.

– Какое у вас прямо-таки всепроникающее любопытство! Зачем вам все это? – воскликнул он, подняв лицо. – Знаете поговорку: меньше знаешь – лучше спишь?

– Валерий Петрович, не надо разыгрывать передо мной дешевый спектакль! Вы ведь умный человек, и должны понять, что я разгадал ваши планы. Вы хотите выиграть время, чтобы найти и присвоить нечто ценное, о чем говорится в манускрипте. Если я приму ваше предложение и повезу манускрипт в Карпаты, а Уваров со своей бандой спустя пару дней выяснит, что их надули, то мне оторвут голову и уже бесполезный манускрипт воткнут на ее место.

– С какой стати? – заморгал Курахов. – Зачем вы забиваете голову всевозможными догадками и пытаетесь усложнить свою задачу? Уваров хочет получить манускрипт – он его получит!

– Значит, ваши намерения чисты? И вы не пытаетесь меня подставить?

– Прекратите, Кирилл Андреевич! – замахал руками Курахов. – Ваши подозрения выеденного яйца не стоят.

Слезы мои высохли. Я смотрел на профессора холодно и жестко. Если передо мной человек, который откровенно лжет мне, то я всегда отношусь к нему, как к врагу. Лжец – почти всегда недоброжелатель. Профессор заволновался. Он принялся ходить по кабинету и, насупив брови, смотрел себе под ноги. Затянувшаяся пауза затягивала его в пропасть, откуда он не сможет выбраться. Как рыба в воде, он чувствовал себя уверенно лишь в полемике и спорах.

– Значит, отказываетесь? – спросил он.

– Безусловно, – подтвердил я.

– Что ж, – явно угрожая, прошептал он. – Тогда мне придется обратиться в милицию. Но не думаю, что вам от этого будет лучше.

Профессор блефовал. Он сам боялся милиции, как черт ладана и мучительно раздумывал, отыскивая выход из создавшегося положения. Я не знал наверняка, но чувствовал, что выхода у него нет. Ему приходилось жертвовать либо Мариной, либо теми ценностями, путь к которым указывал манускрипт. И чем дольше он не мог сделать выбор в пользу своей падчерицы, тем больше я убеждался, что передо мной – жадный до абсурда человек, и что ценности, связанные с именами Христофоро ди Негро и Аргуэльо весьма велики.

Профессор заметил, что я мыслями где-то уже далеко. Может быть, он даже уловил ту невидимую метаморфозу, которая превращала меня в его противника.

– Вы пожалеете, – послал Курахов последний снаряд, но он прошел мимо цели. Злость и презрение, которые я испытывал к профессору и Уварову, превратили меня в бесчувственного жлоба, не воспринимающего ни просьбы, ни угрозы, не ведающего ни логики, ни выгоды.

Я даже не заметил, как дверь за профессором захлопнулась. У меня не много времени, думал я. В полдень Уваров в последний раз позвонит Курахову с побережья. Потом его можно будет найти только в этой дурацкой Лазейкине… Пролезаевке… Влезавщине – или как там эта станция называется? Гоняться за ним я не намерен, наказать за наглость надо здесь, у себя дома, и наказать жестоко. И профессор должен поплатиться за жадность и предательство падчерицы. Он беззащитен – в милицию не пойдет, а тратить деньги на крепких парней не станет. Его можно было брать голыми руками, и при этом оставаться для него инкогнито. Всем должно воздастся по заслугам.

30

Отец Агап выглядел настолько несчастным и потерянным, словно от него отказался сам господь бог. Он стягивал резиновой трубкой свой ветхий чемодан, пытался защелкнуть разбитые замки, и при этом так горестно вздыхал, что у меня защемило сердце.

– Далеко собрались, батюшка? – спросил я, подметая усыпанный стеклянной крошкой пол.

– Далеко, Кирилл Андреевич, – ответил священник и стал кашлять.

– Что ж это вы так неожиданно?

– Не смею больше пользоваться вашей добротой… А пользы от меня, как видите, никакой нет.

– Да бросьте вы! – пожалел я батюшку. – Живите, я вас не прогоняю.

– Нет, Кирилл Андреевич! Поеду.

Я ждал, что батюшка спросит о Марине, но он демонстрировал полное безразличие к своей подопечной. Поднял чемодан, затем опустил его, порылся в полиэтиленовом пакете, набитом какими-то тряпками и, стыдясь снова стать моим должником, тихо попросил:

– Вы не могли бы дать мне какие-нибудь старые, ненужные ботинки? Мои не так