Моя любовь взорвется в полдень - Андрей Михайлович Дышев

край улицы, заполненной пешеходами. Повсюду голые деревья, грязные комки снега на обочинах. Зажужжал зум, приближая объект съемки. Голос: «Стой! Тормози! Я их поймал!» Темная металлическая ограда то ли парка, то ли сквера увеличилась в размерах, и в центре кадра оказались двое молодых людей. Высокий парень в кожаной куртке и со спортивной сумкой на плече обнимал крепенькую, как парковая статуя, блондинку. Девушка млела и покусывала парню мочку уха. Пешеходы оборачивались. Старушки хмурились и качали головами. Блондинка потянулась к губам парня, приоткрыла рот, высунула кончик языка…

Я стал перематывать пленку, не выключая воспроизведения. Молодые люди, как заводные куклы, затряслись, задергались, словно под током, продолжая целоваться, но уже с бешеной скоростью, и красный язык девушки показывался между губ с частотой швейной иглы. Вскоре запись закончилась. Ничего другого на этой кассете не было.

То, что я увидел, меня озадачило. Я поставил другую кассету. Там оказался тот же сюжет, но уже с другими действующими лицами. Молодая пара сидела за столиком открытого кафе у фонтана. Парень с коротким светлым «ёжиком» потягивал через соломинку коктейль, откинувшись на спинку стула и закинув ногу за ногу. Одной рукой он держал бокал, другая покоилась на оголенной коленке девушки; девушка хихикала, закатывала вверх глазки и что-то отрывисто говорила своему другу. На третьей кассете незамысловатый сюжет повторился, но с той лишь разницей, что теперь события разворачивались рядом с роскошным «лексусом»: мужчина в дорогом прикиде и с благородной проседью в висках открыл дверь машины и сделал пригласительный жест рукой. Статная, длинноногая женщина в коротком красном платье подошла к машине, повернулась задней частью к сидению, опустила на него свой тугой овал, после чего перенесла ноги в красных туфельках через порожек.

Мое недоумение росло. Для чего профессору понадобились эти записи? Мне в голову полезла всякая чепуха, и я уже начал подумывать о каких-то тайных пороках профессора, но на последней кассете оказалось то, что заставило меня воскликнуть. Съемка была некачественной, камера дрожала в руке оператора, и все-таки я без труда узнал главного героя. Сначала я увидел сумрачный зал знакомого мне ночного клуба «Шанс». Ярко освещенную сцену загораживали затылки и спины, но хорошо был виден ведущий в синем пиджаке, усыпанном блестками. Широко расставив руки и ноги, словно изображая советский Знак Качества, он пронзительно вопил в микрофон: «И сегодня, как было всегда и будет всегда, к нам пришел неповторимый, уникальный, чудесный и безупречный… Дэ-э-э-эн!!» Овации, вопли, свист! На сцену выпрыгнул певец, вскинул руки и стал трясти головой, словно вытряхивал из волос вшей. Ведущий, захлебываясь от искусственного восторга, опять присосался к микрофону: «Я также рад представить вам его подружку – изящную, сексуальную, желанную, красавицу из красавиц… Леру Фри-и-и-и!!» И опять свист, крики, топот, аплодисменты. На сцену вылетела, словно ее вытолкнули, далеко не изящная, и уж тем более не красавица, рыхлая как дрожжевое тесто девица. Я не успел рассмотреть ее как следует, потому что «сексуальная подружка» немедленно кинулась Дэну на шею, отчего певец едва не упал и устоял только потому, что вовремя оперся об акустическую колонку. Продюсерская дочь начала совершать какие-то неприличные телодвижения, очень отдаленно напоминающие танец стриптизерши, причем в качестве шеста она использовала своего знаменитого бойфрэнда. Зал ликовал. Мне удалось рассмотреть Леру Фри. Девица была не просто вульгарна. Она была удивительно неприятна, и меня особенно поразили ее неопрятные, разросшиеся во все стороны брови и рахитично узкие плечи, что в сочетании с непропорционально большой головой напоминало «телепузика».

Запись неожиданно закончилась тем, что в кадре появилось свирепое лицо охранника, который с криком «Здесь снимать нельзя!» закрыл объектив ладонью.

Я был настолько погружен в размышления, что даже не заметил, как очутился в своей комнате. Странные, более чем странные записи хранит в своем чемодане профессор!

Глава двадцать вторая. Под крестом

Кот, налопавшись мяса, забрался в свою переноску, лег на спину, растопырив лапы, и уснул. Сквозь белую шерстку на брюшке просвечивалась нежная розовая кожа. Нижняя треугольная челюсть чуть приоткрылась, и над темной каймой губы стали видны крохотные, снежно-белые клыки. Зверь демонстрировал полное доверие ко мне. Я сидел на корточках перед его пластиковой хибаркой и думал о том, что пожелал бы в своей следующей жизни стать вот таким умиротворенным, не знающим зла и боли котом. И не лазать по простыням, не копаться в чужих чемоданах и не ломать голову над тем, для чего профессор привез в Испанию четыре видеосюжета о молодых парочках, упивающихся любовью.

Дождливая погода так подействовала на моего мохнатого друга, что он продолжал крепко спать в машине, и не проснулся даже во время подъема на перевал, когда от натужного гула мотора у меня стало закладывать уши. Скоро я добрался до облаков, где видимость упала почти до ноля, и не помогли ни противотуманные фары, ни дальний свет, ни «дворники», мечущиеся по ветровому стеклу, словно веер в руке взволнованной дамы. Я чувствовал себя неважно, смутное беспокойство наполняло душу, и было зябко, словно я сидел не в теплой машине, а в сыром и глухом парке далеко-далеко от дома. Мне не давал покоя вопрос: для чего профессору кассета с записью ночного клуба, Дэна и его подружки, которая вольно или невольно подтолкнула Яну к суициду? Вряд ли профессор держал у себя эту тошнотворную запись для каких-то благих целей… Мне было нетрудно представить, какую мучительную боль испытала бы Яна, если бы она увидела эту запись.

Кот проснулся, широко зевнул, потянулся, вытягивая крепкие лапки и обнажая серповидные когти. Я потрепал его по загривку. Всё хорошо, вот только линяет малыш. Весь салон в шерсти! В пункте аренды могут придраться: «Вы что, зверинец в машине обустроили?» Надо бы пропылесосить салон…

Может, профессор собирается отмстить Яне за «громкую музыку, вопли, хохот и топот»? За ватные тампоны в ушах? Подкинет девчонке эту кассету – пускай рвет на себе волосы и заливается слезами… Боюсь только, что одними слезами она не отделается. Может снова сотворить с собой что-нибудь страшное.

Орудие мести… Это было бы очень правдоподобно, если бы в чемодане профессора лежала только кассета с записью Дэна и его подружки. Но для чего еще три? Кому еще профессор собирается мстить?

Из-за крутого поворота навстречу мне вынырнул оливковый «ситроен» и дважды коротко моргнул фарами. Спасибо, коллега! А я всегда считал, что только в нашей стране водители предупреждают друг друга о засаде дорожных патрульных… Сбавлять скорость не приходится. «Уно» и так едва ползет в