Моя любовь взорвется в полдень - Андрей Михайлович Дышев

следовало аккуратно и, тем паче, вставать – был риск пробить темечком потолок. Из моего арочного окошка можно было увидеть лишь нагромождение угловатых крыш, чем-то напоминающих кучку засохших апельсиновых шкурок. Дверь в комнату запиралась большим, сточенным по краям ключом.

Я выпустил из переноски кота, который после недолгого обследования комнаты запрыгнул на кровать и разлегся в ногах.

– Туалет во дворе, – строго сказал я ему и погрозил пальцем. Кот лениво шлепнул по пальцу лапой и прикрыл глаза.

Стараясь не производить много шума, я спустился во двор. Это была площадка трапециевидной формы с цветочными клумбами, ее по периметру окружали стены соседних домов с мрачными темными окнами, узкими, в полстопы, балкончиками, со свисающим, как языки, разноцветным бельем.

Небо затягивали тучи, и луна суетливо выглядывала сквозь редкие бреши, словно хотела проследить за мной, да с каждой минутой это было всё труднее делать…

«Чтобы я еще когда-нибудь подвизался телохранителем!» – подумал я, возвращаясь в дом и до упора задвигая тяжелый дверной засов.

Глава семнадцатая. Зеленый Пегас

Спал я чутко, урывками, то ненадолго погружаясь в глубокий сон, и мое заторможенное, утомленное сознание рождало неоформленные видения и звуки, то возвращаясь в легкую полудрему, и начинал думать про Яну, профессора и затуманенную луну… Ночь казалась мне нескончаемо длинной, я ждал рассвета, как конца долгого и неприятного пути. Но всякий раз, когда я подносил светящийся дисплей часов к глазам, убеждался, что проспал каких-нибудь двадцать минут. И тогда я нервными ударами взбивал подушку, прижимался к ней, словно к богу Морфею, и настраивался на глубокий и крепкий сон. Но у меня опять ничего не получалось, и я качался по волнам, то слегка погружаясь в пучину, то всплывая наверх.

Наконец, мои нервы расслабились, сердце унялось, и мне представилось, что я сжался до размеров кулака, а потом и вовсе перестал существовать в этом мире. Не знаю, сколько времени я проспал. Это было полное, здоровое отключение от жизни и ее проблем. И как тяжело и неприятно было возвращаться к ним!

Я выползал из глубины сна мучительно долго, словно выкапывался, подобно жуку. Внешний мир давал о себе знать всё сильнее – то физическим восприятием неровностей матраца, то легким ознобом, то навязчивым тихим скрежетом. Наконец, я окончательно осознал, что уже не сплю, а лежу под скомканным одеялом, а подушка забилась в щель между кроватью и стеной, и у меня занемела рука. Было по-прежнему темно, и я не сразу понял, что меня разбудило.

И вдруг я отчетливо услышал осторожный скрип ступеней за дверью. Привстал на кровати, оглядывая залитую лунным светом комнатушку, взглянул на часы. Шел пятый час ночи. «Чего это профессору не спится?» – подумал я, перевернулся на спину, подложил руки под голову и уставился на косой потолок, с которого, как со снежной горки, скатывались призрачные тени.

И тут я уловил звук, который заставил меня снова приподнять голову. Дверная ручка заскрипела своими ржавыми потрохами. Кто-то надавливал на нее снаружи, проверяя, заперта ли дверь. Я беззвучно опустил ноги на пол, шагнул к двери и затаил дыхание. Ручка вернулась в исходное положение. Несколько мгновений стояла гробовая тишина, и я понял, что человек, стоящий по ту сторону двери, тоже замер и затаил дыхание, прислушиваясь. Может быть, он даже приложился ухом к замочной скважине… Но кто же это, как не профессор? Посторонний не мог проникнуть в дом. Это профессор, без всяких сомнений, но почему он ведет себя так странно? Можно было бы, конечно, громким голосом спросить, что его беспокоит, открыть дверь, зажечь свет. Но меня что-то удерживало. Сейчас я познавал то, что профессор пытался скрыть от меня. Вороватые, замедленные движения. Стремление не потревожить мой сон…

Вот снова заскрипела лестница под осторожными шагами. Он спускался на второй этаж. Я слышал, как профессор открыл свою дверь. Старый дом аккумулировал, не выпускал наружу все звуки, и по ним я представлял, что сейчас делает профессор. Вот раздался протяжный гул – похоже, чемодан прошелся волоком по полу. Клацнули замки. Потом некоторое время было тихо. Я зевнул. Старческая бессонница? Или привычка вставать ни свет, ни заря?

Тут до меня донесся отчетливый щелчок шпингалета. Кажется, профессор не послушался меня и распахнул створки окна. Так ли это, можно было легко проверить. Я подошел к окну, осторожно оттянул запорную задвижку. Рама на английский манер поднялась вверх. Я сел на подоконник, высунулся в проем и посмотрел вниз. Словно белый флаг, из профессорского окна показался край занавески; он трепыхался на сквозняке, елозил по мокрой стене… Должно быть, профессору стало душно. Комната маленькая, давно не проветривалась.

Я посмотрел по сторонам, на темный спящий поселок, послушал тихий шелест дождя, погладил кота, который беззвучно материализовался из темноты и сел со мной рядом, и уже хотел было вернуться к прерванному сну, как услышал голос профессора. В первое мгновение мне показалось, что он увидел меня из своего окна и пожелал доброй ночи, и я чуть было не отозвался. Но из нижнего окна по-прежнему виднелся только край занавески, и говорил профессор по-испански. Я свесил голову и прислушался. Голос его был приглушенным, невнятным, и все-таки мне удалось кое-что разобрать.

– …скажи им, что товар совершенно безотказный, будет работать как часы… Нет-нет, никаких сбоев, дай им полную гарантию! Напомни, что мы договаривались на четыре единицы… Убеди, чтобы взяли четвертую. Если сумеешь, то треть выручки от нее твоя. Не торопи их с ответом, пусть хорошо подумают, но не слишком долго, потому как товар скоропортящийся… Звони мне в любое время дня и ночи… Что? Расчет по результатам? Это они так сказали? Это уже, как говорят у нас, перебирание харчами… Я сам не знаю, что они имеют ввиду под результатом. Передай, что я настаиваю на прежней схеме: получили товар – отдали деньги… Хорошо, Сандро… Доброй ночи!

Профессор замолчал. Я увидел, как на секунду высунулась из окна его рука, потом захлопнулись створки окна. И наступила прежняя, самая глубокая предрассветная тишина.

Я лег на кровать, медленно, чтобы не скрипнули пружины, расслабляя тело. Мое предположение нашло подтверждение. В Испании профессор не только читает лекции в поэтическом клубе. Он занимается бизнесом, что-то кому-то продает, и за это получает деньги «по результатам». Засыпая, я подумал, что должен обязательно расспросить профессора о его коммерческих делах, но сделать это надобно так, чтобы он не догадался, что я подслушивал.

Утро было тяжелым и ленивым. Рваные куски тумана нависли над виноградниками.