Алексей Свиридов - Разорванное небо

С этими словами подвоевода с налитыми кровью глазами, но сохраняя при этом абсолютно четкую координацию движений, схватил со своего стула нагрудный патронташ и принялся набивать автоматный магазин. Странно, но половина партизан отставили свои стаканы и тоже принялись снаряжаться для боя. И даже апостол только сокрушенно покачал головой, явно не в силах остановить боевой порыв своего заместителя.

«Ничего себе планируются партизанские акции!» – ошеломленно подумал Корсар.

Однако пьяному карательному рейду против «специчар» все же не суждено было состояться, и произошло это так же нелогично, как и все остальное здесь.

Белобрысый албанец Лавдрин, до сих пор незаметный в общей суматохе, оторвался от своей кружки и вкрадчиво, но довольно громко предложил подвоеводе, намеренно говоря по-русски:

– Бате Драган, возьми меня с собой до Разлога.

– А чего?

– Ты на казарму пойдешь, а я по дороге лицей женский атакую. Говорят, в пансионе много восхищаются от герои-четники… – И албанец, вытащив откуда-то из внутреннего кармана две длинные ленты презервативов, пристроил их крест-накрест на груди, как пулеметные ленты. Раздался громовой хохот. Подвоевода заковыристо выругался, буркнул что-то вроде «отбой тревоги» и швырнул свои подсумки обратно на стул.

«Молодец парень! – решил про себя Корсар и окончательно простил албанцу эпизод с пистолетом. – Здорово охолонул ментяру! А то мало ли чего могло выйти. Пьяному-то море по колено…» Апостол, воспользовавшись моментом, постарался вернуть к себе внимание, представив весь взрывоопасный эпизод как продолжение церемонии «представлений».

– Ну вот, вы и познакомились с моим заместителем. А вот, – апостол указал на одетого в армейский болгарский камуфляж – в бурых и зеленых геометрических пятнах – безучастного ко всему молодого парня, который сидел и помешивал угольки стальным прутом, – вот рядовой Сливен Сливов из города тоже Сливен, отважный герой оборонительной войны, солдат Разлогского пехотного полка, почти полностью погибшего на поле чести…

– Подождите, – не понял Корсар. – Какой оборонительной войны?

В гайдуцком пристанище разом воцарилось молчание. Глаза всех присутствующих впились в Корсара с немым вопросом: «Ты что, действительно не знаешь? Или издеваешься?» «Ну вот, опять ляпнул. Да что со мной такое?» – с запоздалым раскаянием осознал уже не вполне хорошо соображающий Корсар.

Лишь тот, о ком шла речь и кто, по идее, должен был более всех задет такими словами, остался спокоен и даже безразличен. Не отрывая взгляда от огня, парень в солдатской форме достал из очага пламенеющий малиновый уголек, не спеша, словно не чувствуя жара, прикурил от него сигарету и с видимым удовольствием затянулся.

– Вы что, ничего не слышали о нашей славной оборонительной войне?! – наконец воскликнул апостол, и в его круглых глазах удивление опасно граничило с бешенством.

– Ах, ну да, – Корсар хотел промолчать, но ракия уже здорово развязала ему язык. – Я еще тогда сидел у вас на базе в Любимце. И сматывался оттуда, чтобы янки не наступили мне на хвост с этой вашей обороной. За сколько они Болгарию к общему знаменателю-то привели, дня за два или за три?

– За четыре! – взвился апостол. – А некоторые части сражались и целую неделю!

– А некоторые сдались без боя, – подытожил Корсар, вспомнив одну из «политинформаций» Малошана.

– У них был приказ из Софии! Не каждый командир способен перешагнуть устав! Но те, что сражались, не жалели ни себя, ни врагов! – апостол рубил воздух, отчаянно и резко жестикулируя. – Тысячи патриотов взялись в те дни за оружие, положив начало национально-освободительному движению! Я сам был среди них, я знаю! Сливен может подтвердить!

– Некоча другия пыт, апостол, – устало произнес Сливен. – В други раз…

Бывший рядовой болгарской армии Сливен Сливов продолжал глядеть на пламя. Языки огня плясали в очаге, как плясали они на броне боевых машин, и тела погибших становились черными и рассыпались в прах – в тот день, когда с неба приходила неуязвимая смерть…

Горькая доля – погибнуть в бою, а на долю его полка выпала доля еще горше – погибнуть в ожидании боя, так и не успев вступить в схватку с врагом. Этот враг был слишком силен и слишком труслив, чтобы встретиться с болгарской армией лицом к лицу. Он убивал из-за горизонта и с неба, а из софийских штабов генералы и полковники, мечтавшие сохранить свои теплые места и выполнявшие директивы марионеточного «нового правительства», слали приказы «не открывать огня», «беспрепятственно пропускать в интересах совместных действий…».

Незадолго до ухода в отставку Кенчева их ротный Маждаров говорил:

– На помощь сербам мы выступим непременно, но правительство не хочет провоцировать Штаты. Пока, ребята, совершенствуйте боевую готовность, ждите приказа…

Приказ опоздал. Кто-то в генштабе на свой страх и риск объявил «готовность номер один», когда морская пехота США уже высаживалась на пляжи Золотых Песков, когда первые десантные подразделения уже сыпались с неба, а усиленная бронетанковыми подразделениями легкая пехота переходила болгаро-греческую границу.

Все было решено в первые часы и закончилось в считанные дни. С теми частями, командиры которых отказались выполнять распоряжения Ихванова и пытались занять рубежи обороны, американцы не вступали в непосредственное соприкосновение, обходясь штурмовой авиацией и системами залпового огня. В те черные для «четвертого Болгарского царства» дни именно так и был перемолот Разлогский полк, всего за несколько минут гибелью своей он доказал верность присяге, так и не сделав ни одного выстрела по недосягаемому врагу…

Только через несколько дней чудом уцелевший и едва не обезумевший рядовой Сливен Сливов, пробродив без цели и мысли по горам, увидел первых американцев. Эти мускулистые, веселые парни в камуфляже остановили свои джипы на изрытом воронками шоссе, чтобы посмотреть на выгоревшие БМП и обугленные трупы болгарских солдат. Натренированные, вышколенные убийцы, не воины. Их силу нельзя было не признать, но уважать было не за что. И было за что убивать.

– Воины нашей страны до конца исполнили свой долг! – уже откровенно кричал апостол. – Тысячи наших патриотов пали в те дни за Родину! Да как вы могли оскорбить их память?!

Корсар холодно и медленно постарался ответить:

– Я память павших не оскорбляю. Но одно дело – память и честь, а другое – громкие слова! Ты кричишь так, будто ваша оборонительная война была чуть ли не победоносной! Да признайся хоть сам себе, что ни к черту ваша оборона не годилась! С ваших аэродромов летают штатовские штурмовики – это ли не оскорбление погибших? Славою потом сочтемся. А пока… давай не чокаясь: «Чтоб товарищам Сливена Сливова спать в свободной земле!» Апостол осекся, и Корсар, глядя на его лицо, вдруг понял, что его наполеоновские замашки, его трескучие речи – всего лишь потуги глубоко мирного и мягкого человека приспособиться к новой, чуждой ему жизни.

– В памят на падпалите герои на отбранителна война – слава! – тихо и печально произнес апостол, вставая.

– Слава! – тоже негромко, но как-то удивительно слаженно и сильно отозвались остальные и со звоном сдвинули стаканы и кружки.

– Старый гайдуцкий обычай, – пояснил апостол. – Поборники… бойцы всегда пьют за мертвых как за живых, которые сегодня не здесь. Ведь каждый из нас может встретиться с ними в любую минуту. Мы не должны это забывать, и бояться тоже не должны.

Корсар промолчал.

Утром следующего дня Драган Македонов бодро сообщил только-только проснувшемуся летчику, что нашел для него дело по профессии.

Корсар, умывавшийся холодной водой, которую лил из котелка ему на руки Лавдрин, распрямился:

– Ворону, что ли, подстрелить? Других дел по профессии тут мне пока что не видится.

Подвоевода хмыкнул, но продолжил серьезно:

– Коло Разлога есть летишце на малая авиация. К нам ночью парень пришел, говорит, там есть авион, который может улететь. Мы с апостолом подумали – если он поднимется, ты сможешь добраться до своей базы. И снова воевать… За деньги, да?

Корсар чуть было не обиделся, но вспомнил вчерашнее и уловил в голосе Драгана веселые нотки.

– Ну спасибо! – в тон ему ответил Корсар. – А то я тут исстрадался весь, кто же за меня мои бабки получает? Но кроме шуток, этот парень что, в самолетах разбирается?

– Говорит, сам летал. Ладно, ты намылся? Пойдем до апостола, и ты, Лавдрин, тоже давай с нами.

Сборы были недолгими и спешными. Молодой черноусый парень, имени которого никто Корсару не потрудился назвать, что-то все время говорил, ему отвечали, и лишь когда цепочка партизан тронулась вниз по склону, апостол прояснил ситуацию:

– Аэродром сельскохозяйственной авиации, там остался один самолет модели АН-2, знаете такой?