Моя любовь взорвется в полдень - Андрей Михайлович Дышев

журналисты устанавливают на треноге мощное орудие с оптическим прицелом, тянут к нему провода, готовясь дать по мне оглушительный залп.

От долгого сидения в напряжении у меня заныла спина и занемели ягодицы, и я начал шевелиться, делать какие-то несуразные движения. Это вызвало небывалый всплеск внимания ко мне. Телевизионщики тотчас приникли к прицелам. Зрители уставились на меня, разинув рты. Милиционеры зачем-то сняли фуражки. Пожалуй, только спасатели стали суетиться еще сильнее. В этот момент недалеко от меня, на одном уровне, с треском распахнулось окно. Я вздрогнул, внутри меня что-то оборвалось, будто я уже падал. Из оконного проема показалась голова молодого человека в каске.

– Пожалуйста, не двигайся! – мягким, полусонным голосом произнес он. – Я вовсе не собираюсь к тебе приближаться…

Должен признаться, что он здорово опечалил меня этим признанием.

– Посмотри, как прекрасен закат, – нес какую-то пургу спасатель и делал какие-то тайные знаки своим коллегам, стоящим за его спиной. – Как красив наш город… В нем тысячи людей, добрых, отзывчивых, красивых. Ты просто еще ни разу не встречался с ними…

Он сел верхом на оконную раму, и подтянул к себе конец веревки с привязанным к нему крюком. Почему-то я мысленно сравнил его с ловцом бешеных собак.

– Ты заслужил того, чтобы жить в этом прекрасном мире, среди прекрасных людей, – продолжал свою странную речь спасатель, со скоростью улитки приближаясь ко мне. – А смерть – это одиночество, это холод и мрак… Нет-нет, я вовсе не собираюсь к тебе приближаться…

Мне в голову вдруг пришла мысль, что это вовсе не спасатель, а телевизионщик, который нарочно пудрит мне мозги, заговаривает меня, чтобы неожиданно столкнуть с карниза. Мой полет будет снят на камеру, и этот сенсационный материал покажут в вечернем выпуске городских новостей.

– Ты что задумал, парень? – на всякий случай уточнил я.

– Нет-нет! – медовым голосом продолжал заверять меня спасатель, осторожно ступая одной ногой на карниз. – Я не намерен удерживать тебя. Ты волен сам распоряжаться своей жизнью…

– Эй! Что значит волен распоряжаться? – заволновался я. – Я хочу жить и ничего больше! Кидай мне веревку и держи ее покрепче!

Спасатель пытливо всматривался мне в глаза, желая определить, правду я говорю или нет.

– А ты не спрыгнешь вниз?

– Кто?! – крикнул я, и у меня даже мурашки по спине побежали. – Я?! Вниз?! Я что, по-твоему, придурок?!

Спасатель неопределенно пожал плечами и задал вопрос, который загнал меня в тупик.

– А зачем же ты залез сюда?

Я подумал, но, так и не сумев сформулировать более или менее вразумительный ответ, пробормотал: «Тебе этого не понять» и поймал конец веревки с крюком.

Меня втащили в окно. Два дюжих молодца, поддерживая за руки, спустили по лестнице вниз. Оваций от зрителей я не дождался, хотя и чувствовал себя героем. Людской гомон затих сразу, как только я вышел из главного входа и ступил на землю. Удивительные были у людей лица: они смотрели на меня со страхом и брезгливостью.

Спасатели передали меня в руки милиционеров. Меня ни о чем не спрашивали, и я не пытался что-либо объяснять. Мои товарищи исчезли. Возможно, они поддались соблазну, клюнув на собственную рекламу, выдули всю оставшуюся водку и забыли обо мне. Сержант открыл передо мной дверь «уаза» и предложил сесть.

– Страшно было? – спросил сидящий за рулем капитан с седыми усами, криво постриженными над верхней губой.

Я признался в своих позорных чувствах.

– Будет еще страшнее, – по-доброму пригрозил капитан и сдвинул фуражку на затылок. – Знаешь, какой штраф с тебя причитается?

И он назвал сумму, равную доходу моего агентства за полгода. Мне, в самом деле, стало страшно. Точнее, тоскливо до черноты в душе. Я ничего не разбил, не украл, никого не обидел, никому не причинил вреда. Так почему же я должен платить? За что?

Я погрузился в тягостные размышления, в то время как капитан развивал тему:

– Замять это дело уже нельзя. Сам видел – тебя отсняли телевизионщики. И в отчеты спасателей попал. Я бы тебя отпустил, но у меня прав таких нет.

Я понял, что мне не поможет даже взятка, и штраф, видимо, придется заплатить. Как бы этого мне ни хотелось, как бы громко ни возмущалась по этому поводу моя сущность. И тут мне на ум пришло озарение: я обратил внимание на то, что мой героический поступок по-разному трактовали участники драматических событий. Милиция приняла меня за хулигана, а спасатели – за самоубийцу. По милицейской логике я обязан был заплатить штраф. А по логике спасателей?

Я в мгновение расслабил лицо, изгнав с него озабоченные морщины, придал своему взгляду оттенок отрешенности, безвольно опустил плечи, скривил рот, будто собирался завыть по-волчьи и, уставившись в одну точку, безжизненным голосом произнес:

– А мне всё равно – штраф или еще что… Какие могут быть деньги у покойника?

Капитан усмехнулся.

– А кто это у нас покойник?

Я выразительно глянул ему в лицо.

– Если мне не дали покончить собой в этот раз, – сказал я таким голосом, каким, по моему мнению, должны говорить утопленники, – то это не значит, что второй попытки не будет.

Милиционер долго соображал, что значат эти слова.

– Ты что? – наконец, доперло до него, и он на всякий случай придвинулся ко мне поближе. – Сигануть оттуда собирался?

– Ну не на вас же плевать, правильно?

– О-о-о! – протянул капитан и покачал головой. – Это ты, парень, зря… Это кто ж тебя так допёк?

– Какая разница, – махнул я рукой. – Но жить на этом свете я больше не хочу.

– Баба, что ли, бросила? – уже с сочувствием спросил капитан.

– Баба, – подтвердил я.

Он символически сплюнул и покачал головой.

– Стал бы я из-за бабы… – Открыл дверь, высунулся наружу и позвал подмогу: – Соловьев! Анисимов! Живо сюда!

Похоже, от штрафа я избавился. Но что будет дальше?

Капитан уступил место за рулем сержанту, а сам пересел на заднее сидение.

– В больницу! – скомандовал он и опустил руки мне на плечи. – Ты не волнуйся. Расслабься. Думай о чем-нибудь приятном.

– Хорошо, – согласился я. – Буду думать о приятном. О том, как приятно падать с тридцатого этажа. Как приятно вскрыть себе вены и смотреть, как кровь пульсирует и хлещет во все стороны…

– Тьфу, черт тебя подери! – выругался капитан и крепче сжал мне плечи. – Такие слова говоришь, что меня сейчас вырвет… Сиди спокойно, не то я дубинкой начнут прививать тебе любовь к жизни.

– Да я и так спокойно сижу, это вы нервничаете.

– Может, его в психушку? – спросил сержант, включая мигалку и обгоняя одну машину за другой.

– Психушка далеко, – поморщился капитан. – Скинем