Адское Воинство - Варгас Фред

Ознакомительный фрагмент

— Очень возможно, — согласился Вейренк.

— А эта женщина все еще ждет там, на улице, — сказал Адамберг, снова взглянув в окно. — Почти час стоит на солнце, в такую нестерпимую жару. Она не знает, что ей делать, как поступить.

Вейренк посмотрел на женщину, которую разглядывал Адамберг: маленькая, худощавая, чисто одетая, блузка в цветочек, в парижских магазинах такую не купишь.

— Почему ты решил, что она ждет именно тебя? Она же не стоит у дверей Конторы, а топчется метрах в десяти. Кто-то назначил ей встречу и не пришел.

— Она ждет меня, Луи, это ясно как день. Кто бы стал назначать встречу на этой улице? И ей страшно. Вот это меня и беспокоит.

— Ей страшно, потому что она не из Парижа.

— Возможно, она приехала в Париж впервые. А это значит, что у нее какая-то серьезная проблема. Кстати, как с твоей проблемой, Вейренк? Ты раздумываешь уже не один месяц, сидя у реки и опустив ноги в воду, но до сих пор ничего не решил.

— Ты мог бы перенести окончательный срок.

— Уже перенес. Сегодня в шесть вечера ты должен подписать бумагу либо не подписать. Либо ты опять становишься легавым, либо нет. Тебе осталось четыре с половиной часа, — без эмоций произнес Адамберг, взглянув на часы, вернее, на одни из двух часов, которые он носил на запястье, никто в точности не знал зачем.

— У меня еще уйма времени, — сказал Вейренк, помешивая ложечкой кофе.

Им обоим, комиссару Адамбергу и бывшему лейтенанту Вейренку де Бильку, уроженцам соседних деревень в Пиренеях, было присуще странное отрешенное спокойствие, которое сбивало людей с толку. У Адамберга оно могло показаться проявлением крайней невнимательности и возмутительного равнодушия. У Вейренка оно выливалось в приступы необъяснимой отчужденности или превращалось в непробиваемое упрямство, иногда тупое, молчаливое, а порой сопровождавшееся вспышками гнева. «Это все старая гора», — говорил Адамберг, не ища другого оправдания. Старая гора не может породить веселые, игривые злаки, какие колышутся среди моря травы на бескрайних равнинах.

— Ну-ка пошли, — торопливо расплачиваясь, сказал Адамберг, — а то мы ее упустим. Смотри, она вот-вот сбежит. На нее напала нерешительность.

— На меня тоже, — сказал Вейренк, заглотнув остаток кофе. — Но мне ты помочь не хочешь.

— Нет.

— Очень хорошо.

Увы! Кругом туман, сомнения в груди… Кто в нерешимости, тот помощи не жди!

— Мы знаем наше решение задолго до того, как мы его принимаем. На самом деле мы знаем его с самого начала. Вот почему любые советы тут бесполезны. Кроме, пожалуй, напоминания о том, что твои стихотворные упражнения раздражают майора Данглара. Он не одобряет надругательство над поэтическим искусством.

На прощание Адамберг просто махнул рукой хозяину кафе. Говорить не имело смысла, толстяк не любил разговоров, а точнее, не любил притворяться общительным. Он был похож на свое заведение — подчеркнуто простое и непритязательное, почти враждебное к клиентам. Между этим гордым маленьким бистро и роскошным кафе напротив шла ожесточенная борьба. Чем больше «Кафе философов» старалось походить на старую, богатую, чопорную даму, тем беднее выглядела «Партия в кости»: это был непримиримый социальный конфликт. «В один прекрасный день, — цедил сквозь зубы майор Данглар, — дело дойдет до убийства». Он, конечно, не имел в виду маленькую корсиканку, которая рано или поздно затолкает в горло мужу хлебный мякиш.

Выйдя из бистро и вдохнув раскаленный воздух, Адамберг шумно выдохнул, затем осторожно подошел к маленькой женщине, все еще стоявшей в нескольких шагах от входа в Контору. Перед самой дверью сидел голубь, и Адамберг подумал, что, если он спугнет птицу, женщина тоже улетит — подражая ей. Словно она была такой же легкой и подвижной и могла исчезнуть в один миг, как соломинка на ветру. Подойдя ближе, он подумал, что ей, пожалуй, лет шестьдесят пять. Перед поездкой в столицу она побывала у парикмахера, в седых волосах попадались желтые завитки. Когда Адамберг заговорил, голубь не шелохнулся, а женщина обернулась, и комиссар увидел испуганное лицо. Адамберг размеренным голосом спросил, нужна ли ей помощь.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})

— Спасибо, нет, — ответила она, отводя глаза.

— Наверно, хотите зайти туда? — сказал Адамберг, указывая на старое здание криминальной полиции. — Чтобы поговорить с кем-то из полиции или за чем-нибудь еще? Ведь на этой улице, собственно говоря, больше делать нечего.

— Если полицейские вас не слушают, так и заходить без толку, — сказала она, отступая на несколько шагов. — Не верят они вам, полицейские, вот в чем беда.

— Значит, вы все же направлялись туда? В криминальную полицию?

Она опустила почти прозрачные ресницы.

— Вы в первый раз приехали в Париж?

— Бог ты мой, да. И вечером мне надо вернуться, чтобы они ничего не заподозрили.

— Вы приехали поговорить с кем-то из полиции?

— Да. В общем, да.

— Я полицейский. Я работаю там.

Женщина взглянула на небрежно одетого Адамберга; казалось, она разочарована или не верит его словам.

— Значит, вы должны их знать?

— Да.

— Всех?

— Да.

Женщина открыла большую коричневую сумку с потертыми углами и, достав сложенный вчетверо лист бумаги, бережно развернула его.

— Господин комиссар Адамберг, — старательно прочитала она. — Вы его знаете?

— Да. Вы приехали откуда-то издалека, чтобы встретиться с ним?

— Из Ордебека, — произнесла она с усилием, словно ей было трудно в этом признаться.

— Не знаю, где это.

— Ну, в общем, это около Лизьё.

Нормандка, подумал Адамберг, вероятно, именно поэтому из нее приходится все вытягивать клещами. Когда-то у него были знакомые нормандцы, и он потратил уйму времени, прежде чем приручил этих молчунов. Для них проронить несколько слов — все равно что выложить луидор, причем еще неизвестно, окупится ли такой расход. Продолжая разговор, Адамберг медленно прогуливался, вынуждая женщину следовать за ним.

— В Лизье тоже есть полицейские, — сказал он. — Наверно, они есть даже в Ордебеке. У вас же там есть жандармы, так?

— Они не станут меня слушать. А вот викарий из Лизье, который знаком с кюре из Мениль-Бошана, сказал, что здешний комиссар может меня выслушать. Поездка стоила дорого.

— Речь идет о чем-то важном?

— Ну да, конечно, это важно.

— Речь идет об убийстве? — допытывался Адамберг.

— Может, и об убийстве. Хотя нет. Просто некоторые люди скоро умрут. Я же должна предупредить полицию, верно?

— Некоторые люди скоро умрут? Им угрожали?

Присутствие этого человека немного успокаивало ее. Она была в ужасе от Парижа, а еще больше — от своего решения. Уехать потихоньку, обмануть детей. А вдруг поезд опоздает? И она не успеет на автобус? Этот полицейский разговаривал так мягко, он словно пел. Наверняка он не из их краев. Скорее, он с юга, невысокий, смугловатый, лицо впалое. Ему бы она рассказала свою историю, но викарий дал ей на этот счет строгие указания. Только комиссару Адамбергу, и никому другому. Викарий знает, что говорит, он ведь кузен бывшего руанского прокурора, а уж тот разбирается в полицейских. Викарий назвал ей фамилию Адамберга с большой неохотой, он считал, что об этом вообще не стоит рассказывать, и был уверен, что она не решится поехать в Париж. Но она не могла сидеть в своей норе, когда вокруг происходят события. Мало ли, вдруг с детьми что-то случится.

— Я могу говорить только с тем комиссаром.

— Я и есть тот комиссар.

Казалось, маленькая, хрупкая с виду женщина готова наброситься на него.

— Так почему вы сразу не сказали?

— Но я ведь тоже не знаю, кто вы.

— И не надо вам знать. А то назовешь свою фамилию — и потом ее повторяют все, кому не лень.

— Ну и что тут плохого?

— Неприятности, вот что. Фамилию никто не должен знать.

Патологическая склочница, решил Адамберг. Которую, возможно, в один прекрасный день найдут с двумя комками хлебного мякиша в горле. Но патологическая склочница была до смерти напугана каким-то конкретным фактом, и это обстоятельство настораживало Адамберга. Некоторые люди скоро умрут.