Моя любовь взорвется в полдень - Андрей Михайлович Дышев

тебе немного не по себе. А представляешь, каково мне? Что было бы со мной, если не твои крепкие кулаки?

– Самое скверное, что это не конец истории, – мрачно заметил я. – И у вас снова будут непрошеные гости. Хорошо, что в этот раз я оказался с вами рядом. А завтра? А послезавтра? Вы уверены, что сумеете защитить себя?

Профессор вздохнул и покачал головой.

– Признаю, мой юный друг, не уверен.

– Тогда забудьте про виски с колой, про еду и сон! Забудьте про все радости жизни! И думайте, вспоминайте, докапывайтесь до ответа: кому это всё надо… Стирайте свои профессорские мозги в пыль! Иначе спокойствия в вашей жизни не будет!

Профессор добродушно рассмеялся.

– Меня всегда умиляет, когда такие молодые люди, вроде тебя, учат стариков жить. Но ты, безусловно, прав, дорогой мой. Я уже убедился, что моя жизнь кому-то мешает. Буду думать, как ты говоришь, буду стирать мозги в пыль.

В отличие от меня профессор хорошо владел собой, и я немного завидовал его спокойствию.

– А еще я овладею приемами рукопашного боя, – сказал он, когда мы поднялись на крыльцо и остановились перед дверью. – Затем: откажусь от вечерних прогулок; буду избегать пустынных переулков; поставлю на окна стальные ставни; надену бронежилет… Наконец, куплю себе крупнокалиберный пулемет…

– Вас не пустят в Испанию с крупнокалиберным пулеметом, – строго заметил я. – И вообще, вы зря иронизируете. Ничего смешного в нашем с вами положении я не наблюдаю.

– Это защитная реакция, мой юный друг, – пояснил профессор с предельной убежденностью, с какой опытные преподаватели убеждают учеников в прописных истинах. – Надо, обязательно надо шутить, чтобы не впасть в отчаяние.

Я первым протянул ему руку, хотя это и противоречило этикету. Надо сказать, что последние дни все события, которые крутились вокруг меня, чему-то обязательно противоречили, и потому я не счел этот поступок дерзким.

– Удачи вам! – сказал я, пожимая вдруг ставшую вялой ладонь профессора, словно он вовсе не собирался так быстро расставаться со мной и потому не вкладывал в рукопожатие чувств.

Повернувшись, я зашагал к калитке напрямик, игнорируя выверты гравийной дорожки. У стальной двери пришлось задержаться, чтобы распутать проволочный узел, который я сам же накрутил. Профессор продолжал стоять на крыльце, провожая меня задумчивым взглядом. Когда я уже распахнул дверь и настороженно посмотрел на тихий темный парк, профессор вдруг окликнул меня:

– А ну-ка, друг мой, подойди ко мне!

Я вернулся, гадая, что еще хочет сказать мне профессор. Мэтр не торопился выдать мысль, которая, судя о его лицу, дозревала в его завидном умище, и ему требовалось некоторое время, чтобы впоследствии не пожалеть о поспешности.

– У тебя отличная физическая подготовка, – наконец, выдал он. – К тому же, ты работаешь сыщиком. Я посмотрел на тебя в деле. Есть, конечно, некоторые недостатки, но я не принимаю их во внимание, и меня в целом всё устраивает. Ну, так как? Ты согласен?

Пусть на меня снова нападет наемный убийца, если я что-то понимал!

– А с чем я должен быть согласен?

– А я разве не сказал? – неподдельно удивился профессор. – Я предлагаю тебе поработать моим телохранителем. На время поездки в Испанию.

Предложение было столь необычным, что я не смог сразу сообразить, к каким последствиям оно может привести, если я соглашусь.

– Пять тысяч… нет, даже семь тысяч долларов плюс авиаперелет, – назвал цену профессор.

Телохранителем… То есть, я должен буду неотлучно находиться рядом с профессором в готовности прикрыть его своим телом. Не слишком веселенькая перспектива. Мы здорово облегчим задачу киллеру, теперь ему не надо будет разрываться между нами. Одной гранатой можно с легкостью завалить обоих. Это большой минус. А плюс в том, что я смогу поработать в самом центре событий, там, где жизнь профессора будет подвергаться наибольшей опасности – конечно, если я правильно понял Яну. И, разумеется, не лишними будут семь тысяч баксов.

– Я согласен, – ответил я. – Только мне надо забежать к себе домой и взять заграничный паспорт.

– Одна нога там, другая здесь, – сказал профессор и пожал мне руку – на этот раз крепко, и я почувствовал его недюжинную силу. – Вылетаем завтра вечером. О визе и билете я позабочусь сам.

Глава девятая. Скверное событие

Я хоть и ненавижу устоявшиеся выражения, которыми криминальный мир малюет романтический ореол для своей мрачной жизни, но пришлось ими воспользоваться, чтобы точно охарактеризовать наши с профессором отношения: отныне мы были повязаны кровью. Точнее не скажешь. Труп незнакомца с дырявой, как старый поливной шланг, аортой не выходил из моей головы. Душе было тяжко, она страдала, как всегда случалось, если мне приходилось быть свидетелем отвратительных сцен убийства. И всё же я чувствовал, что намного крепче и увереннее стою на ногах, нежели несколькими часами раньше. Ибо у меня появился союзник, товарищ по несчастью, с которым я нес один и тот же крест.

Я добирался в город на попутке. Устроившись на заднем сидении, я рассматривал мобильник убитого незнакомца с лопнувшим дисплеем. Включить его не удалось, и тогда я извлек кодовую карту и вставил ее в свой телефон. Я надеялся заполучить список телефонов и имена абонентов, с которыми в той или иной степени мог быть знаком покойник. Но меня ждало разочарование. SIM-карта была пуста, в ее памяти не было ни одного телефонного номера. Странно, что я ожидал иного. Профессиональный убийца, выходя на дело, конечно же позаботился об информационной чистоте своих карманов и телефона.

Водителя я попросил остановиться за квартал от моего дома. Видел бы Никулин, какими окольными путями я пробирался к себе, вот бы посмеялся! Если бы я сбежал из африканской тюрьмы где-нибудь в черной Эфиопии или Уганде, то, наверное, не так бы старательно прятался и запутывал следы, как сейчас. Простым словом «везение» уже нельзя было обозначить то редкостное чудо, которое случилось со мной. Четыре попытки убить меня провалились! Но с каждым разом мои шансы на благополучный исход уменьшались. Я должен был вести себя предельно осторожно. Малейшая ошибка могла оказаться последней.

Из сквера, находящегося рядом с моим домом, я долго наблюдал за подъездом и своими окнами. Двор был полон ребятни и пенсионеров. Откуда-то неслась музыка, с ритмичностью метронома стучал теннисный мячик о стол, надрывался в коляске младенец. Только теперь с острой тоской я почувствовал, как отдалился от этой жизни, словно наблюдал за ней через тюремную решетку.

К подъезду я прошел через палисадник, поднялся к себе по лестнице, и последний пролет преодолел на цыпочках. На дверь была наклеена