Дева в голубом - Шевалье Трейси

Ладонь Рика скользнула мне на талию, и я почувствовала, что он нашаривает молнию. Он уже стянул платье до середины, и стало ясно, что дело оборачивается не на шутку.

— Не торопись, — выдохнула я, — давай хоть до дома доберемся.

Он рассмеялся и зажал в руке степлер.

— Тебе что, мой степлер не нравится? Или линейка? — Он направил свет лампы на потолок, на нем заплясало яркое пятно. — Не в настроении? Мне тебя не расшевелить?

Я поцеловала его и застегнула платье.

— Да нет, не в том дело. Просто я подумала, что надо бы… Может, это и не лучший момент для такого разговоpa, но, знаешь, все последнее время я думала о том, что, может, не надо торопиться с ребенком. Может, лучше еще немного подождать?

— Но ведь мы же решили, — с удивлением посмотрел на меня Рик. Он любил выполнять решения.

— Да, но оказалось, что это более болезненно, чем я думала.

— Болезненно?

— Может, это слишком сильное слово.

«Минуточку, Элла, минуточку, ведь это и впрямь оказалось болезненно. Зачем же скрывать от него?»

Рик какое-то время ждал, что я заговорю и, не дождавшись, вздохнул:

— Ну что ж, если ты так находишь… — Он принялся собирать перья. — Мне остается только согласиться, я вовсе не хочу тебя к чему-нибудь принуждать.

В странном настроении мы ехали домой, оба были возбуждены, хотя по разным причинам, оба смущены моим неожиданным признанием. Едва миновав рыночную площадь в Лиле, Рик притормозил.

— Я сейчас. — Он вышел из машины и скрылся за углом. Вернувшись через пару минут, он швырнул мне что-то на колени.

— Быть того не может, — рассмеялась я.

— Может, — лукаво улыбнулся Рик.

Мы часто шутили насчет обшарпанного автомата с презервативами на одной из центральных улиц городка: в какое же, мол, критическое положение надо попасть, чтобы воспользоваться им.

Той ночью мы занялись любовью, а потом крепко уснули.

В тот день, когда Жан Поль вернулся из Парижа, я была так рассеянна на очередном уроке французского, что мадам Сентье поддразнила меня:

— Vous êtes dans la lune.[28]

Для меня эта французская пословица была внове. Я, в свою очередь, обогатила ее английской: «Свет горит, но ничего не видно».[29] Потребовались некоторые пояснения, но когда до нее дошло, мадам Сентье рассмеялась и прошлась насчет моего drôle[30] американского юмора.

— Никогда не знаешь, чего от вас ожидать, — сказала она. — Однако же выговор ваш по крайней мере становится лучше.

В конце концов она меня отпустила, назначив в качестве штрафа за пропавший урок дополнительное домашнее задание.

Я помчалась на вокзал и успела на очередной поезд в Лиль. Но, добравшись до площади и кинув взгляд на hôtel de ville,[31] я вдруг утратила всякое желание видеть его — так бывает, когда затеешь вечеринку, а за час до прихода гостей хочется отменить ее. Тем не менее я заставила себя пересечь площадь, войти в здание, подняться по лестнице, открыть дверь.

В очереди к двум сотрудникам библиотеки стояло несколько человек. Оба подняли голову, и Жан Поль вежливо кивнул мне. В расстроенных чувствах я села за стол. Не рассчитывала, что придется ждать, не думала, что разговор будет в присутствии стольких людей. Я нехотя принялась за урок, заданный мадам Сентье.

Минут через пятнадцать библиотека немного опустела, и Жан Поль подошел ко мне.

— Чем-нибудь могу быть полезен, мадам? — негромко спросил он по-английски, опираясь на стол и наклоняясь ко мне. Я впервые оказалась от него так близко и, подняв голову, уловила какой-то ни на что не похожий запах: солнцем, что ли, пахла его кожа? Я уставилась на щеку, на которой, почудилось мне, проступает легкая щетина. О нет, нет. Не за тем я пришла сюда. В животе у меня даже заурчало от страха.

Я встряхнулась и прошептала в ответ:

— Думаю, да… Видите ли, Жан Поль…

Легкое движение с его стороны остановило меня.

— Да, месье, — поправилась я, — хотела бы вам кое-что показать.

Я протянула ему открытку. Он бегло взглянул на нее, перевернул обратной стороной и кивнул.

— А-а, музей Августинцев. Смотрели римскую скульптуру?

— Да нет, не в этом дело, посмотрите на имя! На имя Художника!

Он негромко прочитал его вслух:

— Николя Турнье, 1590–1639. — Жан Поль с улыбкой посмотрел на меня.

— Вглядитесь в голубое, — прошептала я, прикасаясь к открытке. — Это то самое голубое. Помните сон, про который я вам рассказывала? Так вот, еще до того, как эта открытка попала мне в руки, я вспомнила, что мне снилось платье. Голубое платье. Это голубое платье.

— Ясно, так писали возрожденцы. Видите, эта голубизна отдает лазуритом. А лазурит был в ту пору очень дорог, использовали его только для изображения чего-то очень важного, например, для одеяния Святой Девы.

Как всегда, лекция наготове.

— Господи, неужели вы не понимаете? Это же мой предок!

Жан Поль огляделся, переступил с ноги на ногу и снова посмотрел на открытку.

— С чего это вы взяли?

— Ну как же, имя то же самое, затем даты, но главное — голубой цвет. Он в точности совпадает с тем, что я видела во сне. Даже не сам цвет, а атмосфера, чувство, разлитое в картине. Выражение лица.

— А до того, как вам начал сниться сон, вы эту картину не видели?

— Нет.

— Но ведь в то время ваши отдаленные предки жили в Швейцарии. А этот Турнье — француз, так ведь?

— Так, но родился он в Монбельяре, всего в тридцати милях от Мутье! Совсем рядом с франко-швейцарской границей. Его родители вполне могли курсировать между двумя этими местами.

— А о них что-нибудь удалось узнать?

— Нет, в музее известно только, что родился Николя Турнье в Монбельяре в 1590 году, некоторое время жил в Риме, затем переехал в Тулузу и умер в 1639 году. Вот все.

Жан Поль повертел в пальцах открытку.

— Если известна дата его рождения, то и имена родителей тоже должны быть известны. Они вносятся в церковные книги вместе с датой рождения и крещения.

Я вцепилась в край стола. Рик, подумалось, совсем иначе откликнулся на мое открытие.

— Думаю, я смогу вам помочь. — Жан Поль распрямилея и вернул мне открытку.

— Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь, — громко сказала я.

Кое-кто, включая коллегу Жана Поля, с неудовольствием посмотрел на нас.

Жан Поль удивленно приподнял брови.

— Я сама займусь этим, месье. Сама все выясню.

— Ясно. Отлично, мадам. — Он слегка поклонился отошел, оставив меня в полном расстройстве чувств.

— Черт бы его побрал, — неслышно выругалась я, вглядываясь в изображение Мадонны, — черт бы его побрал.

Скепсис Жана Поля задел меня сильнее, чем я хотела бы в том признаться самой себе. Наткнувшись на имя художника, я даже не подумала, что надо бы разузнать о нем побольше. Зачем? Я и так знала, кто это, и этого внутреннего, утробного знания было достаточно. Имена, даты, география — все это не способно поколебать очевидные вещи. Или по крайней мере так мне казалось.

Но чтобы посеять сомнения, достаточно бывает одного слова. Дня два я пыталась забыть о том, что говорил Жан Поль, но, отправившись в Тулузу в очередной раз, я прихватила с собой открытку и после урока французского пошла в университетскую библиотеку. Мне приходилось уже здесь бывать — медицинскую литературу смотрела, — но в отдел искусств раньше не заглядывала. Этот зал был забит студентами: кто готовился к экзаменам, кто писал что-то, а кто просто оживленно болтал на лестничной площадке.

Искать сведения, касающиеся Николя Турнье, пришлось дольше, чем я предполагала. Он принадлежал к группе художников школы Караваджо — французов, обучавшихся в Риме в начале семнадцатого столетия. Копируя картины Караваджо, они осваивали его искусство светотени. Часто эти художники не подписывали своих полотен, что и породило длительные дискуссии об авторстве той или иной картины. В этих дискуссиях время от времени мелькает имя Турнье. Знаменит он не был, котя две его картины имеются в коллекции Лувра. Те немногие крохи, что мне удалось раздобыть в университетской библиотеке, отличались от информации, что я почерпнула в музее. Самое первое упоминание гласит, чю Робер Турнье родился в Тулузе в 1604 году и умер примерно в 1670-м. Я не усомнилась, что речь идет об одном и том же художнике, ибо узнала полотна. Другие источники давали иные даты и иное имя — Николя.