Без алиби - Андрей Михайлович Дышев

чтобы она забыла о нашей с ней встрече. Сделаешь все, как я тебе скажу – получишь назад своего дракона плюс хороший гонорар…

Я вдруг понял, что слушаю магнитофонную запись, сделанную сымитированным голосом Высоцкого. Монолог закончился, в трубке что-то щелкнуло, и побежали короткие гудки. Я все еще держал трубку у лица, боясь опустить ее на клавиши. Где-то слышал, что если не опускать трубку, то каким-то образом можно выяснить, откуда тебе звонили. Но как это сделать? Бежать на АТС? Или нужен аппарат с определителем номера?

Никуда бежать я сейчас не собирался, определителя у меня не было, и я швырнул трубку на аппарат. Час от часу не легче. Верно говорят: то пусто, то густо. Всю зиму и весну было так спокойно, что я чуть от тоски не умер. Хоть бы один анонимщик позвонил, хоть бы кто-то попытался дверь выломать. Дудки! А сейчас – на тебе! То Анна со своей поджигательницей тумана нагоняет, то какой-то двинутый рыжик за двадцать баксов чье-то предупреждение озвучивает, то какой-то горбоносый бородач в квартиру вламывается и уносит последние два килограмма золота, а потом звонит голосом Высоцкого, говорит столько комплиментов, сколько я за всю жизнь не слышал, и предлагает работу. Чтобы не поехать мозгами в такой ситуации Валентин Дикуль, к примеру, советует принять стакан водки.

Я вышел на кухню, порылся в своих запасах и вынул бутылку марочного "Сурожа" – водки, к сожалению, не держу. Стакан я осилил, а вот второй не потянул, вылил остатки пойла в раковину и снова лег в постель. Но минут через десять какая-то сила подняла меня на ноги и, отчетливо понимая, что совершаю глупость, позвонил Климу. Похоже, он уже спал, потому что долго не подходил к телефону, а когда поднял трубку, голос его был тихим и невнятным.

– Через десять минут вас посетит фантомас, – сказал я ему жутким голосом, зажав пальцами нос. – Нам все известно о твоих подвигах, ты храбрый, находчивый, но слабохарактерный, и поэтому как последний торгаш спекулируешь шампанским…

Не помню в точности, что я еще ему наплел. Но пока длился мой монолог, Клим не проронил ни слова. Он либо уснул с трубкой около уха, либо потерял дар речи от страха. Я же, оставаясь инкогнито, голосом Сталина завершил: "С вами говорил автоответчик" и мягко положил трубку на рычаги.

Ночью мне снилась моя дочь Клементина. Взрослая, темноволосая девушка с голубыми глазами тихо говорила мне: "Отец, зачем ты убил маму?"

* * *

– Ку-ку! – сказала Анна.

Она стояла посреди дворика и энергично вытирала мокрую голову полотенцем. Три дня ее не было, а загорела так, словно мы не виделись месяц. На губах – осторожная улыбка, в глазах столько всяких чувств, что их выражение не поддается дешифровке. Кажется, она хотела понять, как я отношусь к ее самовольной отлучке. А я никак не отношусь. Мне нет никакого дела до ее прогулок на машинах, яхтах, до ее шизанутых подруг и любовников с толстыми кошельками.

– Здравствуй, – ответил я как можно сдержаннее и прошел в палисадник.

Она неслышно, как тень, проследовала за мной, и пока я снимал с сарайчика решетку и выпускал живность на свободу, не сводила с меня глаз.

– Ты на меня обиделся? – спросила она.

– Вот еще! – с готовностью усмехнулся я. – Других проблем нет, что ли?

– Ты не подумай ничего плохого, у меня была обычная деловая поездка.

– Меня совершенно не волнуют твои дела… Кстати, комната освободилась, так что можешь переезжать вниз.

– А я тебе привезла бутылку мускатного шампанского.

– Спасибо, но я не пью. Подари лучше своему приятелю.

Анна постояла еще минуту молча, наблюдая за мной, и тихо удалилась. Так-то лучше, подумал я.

По дороге домой я встретил Клима. Он по-прежнему был хмурым, вдобавок, под глазами набухли мешки. Выглядел он невыспавшимся.

– Что это ты так плохо выглядишь? – заботливо спросил я его.

Клим криво усмехнулся.

– Какой-то придурок вчера поздно вечером звонил, я так и не понял, что ему надо было, – сказал он.

– Надо же! – покачал я головой. – Кстати, Анна вернулась. Можешь забирать ее к себе, причем бесплатно.

Клим махнул рукой.

– Да ну ее на фиг!

– Разонравилась?

– Не до баб сейчас. Готовься бочки везти.

– Всегда готов! – Я отдал пионерский салют.

– Куда это ты торопишься? Опять нервишки лечить, черепушку ломать?

– Йес, сэр! – признался я и поторопился распрощаться с Климом, потому как время бежало стремительно, а мне еще надо было собрать снаряжение. Дома я постарался не задерживаться надолго: выпил кружку кофе с лимонной кислотой, чтобы не вызвало жажду, оделся соответственно предстоящему занятию и выволок из-под дивана штурмовой рюкзачок. В нем уже лежали бухты веревки и репшнура метров на сто, но мне показалось этого маловато, и я вышел на балкон – там на крючьях, которые я вогнал в стену, висело еще пару мотков старой, но вполне пригодной итальянской веревки. На балконе у меня, конечно, не всегда царит идеальный порядок, но посторонний предмет под ногами я заметил сразу. Это был газетный сверток, перетянутый обычной черной резинкой, которая используется на бигудях.

Я присел возле свертка на корточках, внимательно осмотрел, не прикасаясь, прочитал отрывок заметки о предстоящих президентских выборах, затем осторожно взял в руки.

С недавних пор подобные штучки стали мне сильно не нравиться. Мой несчастный друг Борис позапрошлой осенью, после своего вояжа на берега Пянджа, получил маленькую бандерольку, вскрыл ее и тотчас отправился к праотцам.

В отличие от Бориса я имел некоторое представление об адских машинках. В свое время в Афгане мне пришлось по долгу службы обезвреживать и фугасы, и ребристые "итальянки", и мины-ловушки. Занятие это, конечно, отвратительное, все равно, что чистить лапки скорпиону или удалять соринку из глаза гремучей змеи, зато кое-какие навыки остались.

Я взвесил на ладони сверток. Если он начинен тротилом, то, судя по весу, его там слишком мало, чтобы разорвать меня в клочья, но достаточно, чтобы сделать меня беспалым или одноглазым.

Ножницами, которые я принес из комнаты, я перерезал резинку и осторожно стал разворачивать газету, стараясь не переворачивать сверток