Время ацтеков - Лорченков Владимир Владимирович

Вторая все еще в углу – я решил предать ее тело огню последним. Итак, я беру в руки молоток и, слушая, как Женя положительно отзывается о моих качествах – человеческих и мужских, – ломаю священнику руки и сворачиваю его в совершенно невозможный узел. Под конец меня все-таки тошнит, но я успеваю сделать это в подобающем для блевотины месте – на газету под ногами легавого.)

в) она купила новое платье;

* (Я всегда любил женщин за умение раствориться в мире вещей, пробежаться по магазину, испытать единение всего своего существа с каждым куском ткани на вешалке, с каждым блестящим, а иногда и тусклым предметом – я бы отдал многое за возможность подобного саморастворения, мне нравится, что Женя такая. Давно у меня не было женщины, внезапно понимаю я. Было много Дырок, были Рефлексирующие Супруги, Мятущиеся Девицы были, а вот женщины – просто моей женщины – не было, и довольно давно. Я со стоном оборачиваюсь на легавого, но он – задолбал, блин! – так и не приходит в себя, срань. Почему все мужественные мужики на самом деле такие конченые слабаки, а? Юбку бы ему. Кстати, юбка похожа на сутану.)

** (Между прочим, священника тоже не существует в этом мире в оболочке тела. Я гляжу на Вторую и понимаю, что пора прощаться. Я треплю ее по щеке, целую в лоб, тискаю грудь. Черт! Как же все-таки жалко. Ну, что мне стоило забыть о приличиях и нормах? А сейчас уже, наверное, поздно. Чтобы сунуть в печь Вторую, приходится ломать суставы и ей. Если бы не страх утра и того, что в восемь часов сюда забегут, галдя, мальчишки в коротких – или что там они сейчас носят – штанишках, я бы сдался. Но у меня нет выхода. О Боже. О Мадонна. О великий народ ацтеков. Я налегаю на руку, и та наконец-то ломается. Я бы присунул тебе, Вторая. Прости меня. Я жертва, как и ты. Обстоятельства убили тебя и насилуют мою душу. Я люблю тебя. Я захлопываю дверцу. И плачу, усевшись на пол. Это, конечно, истерика, и мне нужно взять себя в руки. Интересно, что бы подумали про меня ацтеки, если бы увидели меня – хоть один. И покатит ли то, что я сегодня сделал, как жертвоприношение? Если да, то кому? Духу марихуаны – две женщины, духу трусости – один мужчина. И, если бы хватило сил и злости замочить легавого, – еще один пошел бы духу безмятежности. Ну, он сегодня останется голодным, мы же решили.)

г) я прекрасно трахаюсь, мы словно созданы друг для друга, ну, в этом смысле, ну, я понимаю, что она имеет в виду, я же еще и умница, так вот, именно поэтому она хочет, чтобы я поскорее приехал.

* (Что я и делаю, растолкав легавого, который тупо моргает, везет меня домой, молчит всю дорогу, молчит, пока я рассказываю ему, что произошло за время его отключки, молчит, когда я прошу его быть осторожнее, и, так и не проронив ни слова, уезжает, напутствуемый моими настойчивыми просьбами избавиться от машины.)

** (Я решаю купить машину, чтобы нам с Женей было на чем выехать за город.)

*** (Конечно, потрахаться.)

**** (Ведь я – см. примечание*.)

– Вам нужно уехать, – говорит легавый.

– На пару недель, не больше, – садится он в кресло.

– Я за вас беспокоюсь, – отводит он от Жени глаза.

– Лучше бы ты отводил глаза от меня, – ехидно говорю я.

– Гомеопат хренов, – говорю я.

– Любитель трав и природы, – улыбаюсь я.

– Все чисто, – отводит глаза он.

– Машина уже в Румынии, ее там снова соберут по частям и продадут как новую, – говорит он.

– В школе тоже все в порядке, – уверяет он.

– О чем это вы, мальчики? – спрашивает Женя.

– А, ерунда, – гладит он ее взглядом, и я думаю, что нам с ней и правда не мешало бы уехать.

– А если он вычислит нас по дороге? – подразумеваю я преступника.

– Уедете быстро и тайком, – говорит легавый.

– Умчитесь на крыльях любви, – пошлит он.

– Я вам завидую, – становится он серьезным.

– Он милый, – улыбается мне Женя.

– Спасибо, – говорит легавый.

– Оно того не стоит, – польщен я.

– Да я не об этом, – пристально смотрит он на меня.

– А о чем? – спрашиваю я.

– Спасибо, что передумал, – многозначительно глядит он мне в глаза.

– Ну, с молотком, – углубляет он тему.

– Я по следам все понял, – улыбается он.

– Не забывай, ты же имеешь дело с легавым, – улыбается он.

– А я тут займусь ловлей на живца, – говорит он.

– Причем живцом буду я, – решительно настроен он.

– Вот было бы здорово, если бы он убил тебя, а ты его, – устало говорю я.

– Все проблемы были бы решены, – мечтаю я.

– Может, я и правда хочу умереть, – поджимает губы он.

– Найди себе телку помоложе и забудь обо всем, – говорю я.

– Прости, – прикусываю я язык.

– Ничего, – говорит он.

– Что ты знаешь о молодых телках, о том, что ты можешь дать меньше того, чем они хотят, и о желании все же обладать ими? – спрашивает он.

– Ничего, – примирительно поднимаю руки я.

– Проехали, – говорю я.

– Пожалуй, мы и правда уедем, – говорю я.

– Счастливого пути, – желает он счастливого пути и встает.

– Тот чемодан, что в коридоре, – вспоминает он.

– Ну, большой, с колесиками и ручкой, – уточняет он.

– Это подарок.

– Прямо свадебное путешествие, – говорит Женя.

– Почему бы вам не пожениться? – спрашивает легавый.

– Да он с ума сошел, – говорю я.

– Точно, – поддерживает меня Женя.

– Вы любите друг друга, – говорит легавый.

– Вот и вступайте в законный брак, – советует он.

– Браки часто бывают несчастливыми, – многозначителен теперь уже я.

– Это ничего, – не сдается он.

– Лишь бы мужчина оказался молодцом, – достойно парирует он.

– И порядочным! – завершает он.

– Мерзавцем, – завершает Женя.

Мы смеемся и, проводив легавого, собираем вещи.

Мысль о браке не покидает меня.

– Давай поженимся, – предлагаю я.

– Прямо здесь, – прошу я.

– На этой поляне? – смеется Женя.

– Ты понимаешь, о чем я, – запрокидываю я ей голову и долго целую.

– Удивительно, – говорю я.

– Ты первая женщина, которую мне хочется целовать, – признаюсь я.

– Это любовь, – улыбается она.

– И не только целовать, – сжимаю ее я.

– Ах, – говорит она.

Мы падаем навзничь и глядим в небо. На расстоянии двух вытянутых рук от нас оно – серое, горное, румынское – мельтешит карпатскими облаками. Они то белые, то желтые – смотря как падает свет. Мы на высоте двух километров, забирались на этот альпийский лужок часа два. Пришлось пройти мимо поваленных для лосей деревьев – чтобы кору жевали, объяснил пастух – и нескольких крестов, воткнутых в изголовье могил разбившихся альпинистов.

– С детства боюсь высоты, – признался я Жене.

Потом карабкались по крутому склону и наконец добрались до луга. Окаймленный соснами, поваленными прошлыми бурями, луг выглядит как зеленый пруд. Посреди, под огромной горой – они тут нагромождены друг на друга, как грязная посуда в раковине холостяка, – есть небольшая хибара. Две стены, поставленные друг к другу косо, чтобы хранить от дождя собранное сено. Вот и все. Женя, разувшись, бежит по лугу к сену.

Глядя ей вслед, я думаю, что у нее:

а) крупные, тяжелые губы; * (Тем не менее они не выглядят как тяжелые слитки ботекса или парафина, или какое там еще дерьмо сейчас принято заливать себе в губы, заливать, словно свинец в форму. Они крупны, но это видимая тяжесть воздушного шара. На деле стоит подуть ветерку, и он, вздрогнув, улетает. Так и твои губы, Евгения. Тяжелы по форме, легки по содержанию. Ты умеешь вздергивать верхнюю. Получается забавно и мило. Глядя на твои губы, я теперь думаю о том, что ведь даже несчастливый брак – это все же какой-никакой, но опыт, а когда ты улыбаешься, я вынимаю из себя сердце и дарю его Солнцу.)

б) широкая крепкая спина;

* (Я так понимаю, это результат занятий спортом. Ты как-то обмолвилась, что до поступления в медицинский колледж – ох уж этот медицинский колледж, мечта всякого уважающего свои мечты эротомана города, – играла в баскетбол за сборную республики. Играла да вылетела. Из-за роста. Забавно, учитывая, что ты на половину головы крупного мужчины выше меня и мне приходится тянуться к тебе, когда я хочу поцеловать твои прекрасные, сочные, мягко-шелковые губы. Еще, глядя на них, я вспоминаю почему-то волчицу – волчицу, вскормившую Ромула и Рема, убийцу и жертву.)