Время ацтеков - Лорченков Владимир Владимирович

– Получается, единственные, кто все это дерьмо видел, голуби, – смеется легавый.

– Мне не до смеха, не до смеха мне.

– А кому сейчас до смеха, мой мальчик? – давится легавый, и мне хочется размазать его по стене.

Будь я сильнее, я бы так и сделал. Я начинаю жалеть о том, что не провел детство в тренировочном зале. В какой-нибудь спортивной школе. Был бы сейчас мужественным мужчиной с огромными бицепсами: мигом бы со всеми разобрался. С легавым. С маньяком. С ацтеками, наконец.

– Скрыть это дело нам вряд ли удастся, – говорит легавый.

– Ну и ну! – восклицает он.

– Вот это хрень! – искренне изумляется он.

– Заткнись, – меня тошнит.

– Послушай… – угрожающе начинает он, но, увидев мое лицо, затыкается.

Священник – единственный человек, с которым я мог иногда поговорить по душам, – сидит на стуле, свесив голову набок. То ли он заснул перед гибелью, то ли в этом повинен огромный разрез на его шее. Пол церкви буквально залит кровью. Бог ты мой, столько в одном человеке? Я успеваю выбежать на улицу, чтобы блевануть.

– Я такого насмотрелся на войне, – сочувственно говорит легавый.

– Не то чтобы мне это нравилось, – виновато объясняет он.

– Но привычка смотреть на такие вещи спокойно осталась.

– Отпечатков, конечно, нет, – говорит он.

– Гребаные детективы, что в книжках, что по телику! – зло бросает он.

– С тех пор как появился первый детектив, где было расписано все, что касается отпечатков пальцев, каждый засранец идет на дело в перчатках, – объясняет он.

– Сейчас… – пыхтит он.

– Что у него под рубашкой? – спрашивает он сам себя.

– Ого-го! – нервно хихикает он.

Под расстегнутой рубахой мы видим огромную дыру, в которой, как успеваю понять я – рассмотреть не успел, – нет сердца.

– Завязывай ты с этим делом, – просит легавый.

– Весь порог заблевал, – нервничает он.

– Я уберу, – виновато говорю я.

– Дело не в чистоте, – объясняет он.

– Дело в том, что человек, появляющийся на пороге церкви, чтобы блевануть, причем делающий это крайне регулярно, довольно подозрителен, – объясняет он.

– Как считаешь? – с иронией осведомляется он.

– О! – говорю я.

– А ведь и правда, – говорю я.

– Гос-споди, какой же ты лопух, – морщится он.

– Теперь я просто уверен, что ты не убийца, – говорит он.

– Ты даже если бы захотел, толком бы ничего не сделал, – презирает меня он.

– Полное ничтожество в делах, – вздыхает он.

– Неудивительно, что свою полную неприспособленность к жизни ты компенсируешь зверствами в постели, – вытирает он руки платком.

– Эй… – удивленно говорю я, забыл даже поблевать еще.

– Да ладно, – машет он рукой.

– Мы же друзья, – говорит он.

– А у друзей какие секреты? Мне Женя сказала, – смеется он.

– Каждый извращается, как может, – осуждающе поджимает он губы.

– Ну ты, так тебя… – злюсь я.

– Ну ты и извращенец! – выношу я приговор.

– Самый настоящий грязный извращенец! Именно ты, а не я! – говорю я.

– Только для настоящего извращенца пара матерных слов в постели да желание отстегать бабу – извращение! – говорю я.

– Гребаный пуританин! – кричу я.

– Да уж, – примирительно говорит он.

Священник, о котором мы забыли, падает набок вместе со стулом. Мы тупо смотрим на тело, после чего решаем, что делать дальше.

– У нас сейчас последние пятнадцать минут на то, чтобы вызвать полицию, – говорит легавый.

– Потом будет поздно, – предупреждает он.

– Что у нас тогда? – спрашиваю я.

– Тогда у нас двое подозреваемых, – говорит легавый.

– Один полицейский и один диссертант-недоучка, – улыбается легавый.

– Плюс самоубийство, плюс несчастный случай, чистый, но они ведь этого не знают, – пожимает он плечами.

– Они проверят нас, проверят обстоятельства смерти Ольги, найдут пленки – что те, что эти, – объясняет он.

– Мы ничего не теряем, если честно, – говорит он.

– Максимум год неприятностей, но потом все кончится, – говорит он.

– За исключением одного, – объясняет он.

– Маленького друга, который завалил святого отца и подсунул твоей подружке и моей бывшей жене фотографии, на которых ты ей изменяешь, – улыбается он.

– И тут уж как повезет, – пожимает плечами легавый.

– Или ему надоест, и он продолжит жить дальше, или он захочет пошалить еще и завалит тебя или меня, а еще лучше, и тебя и меня, – резюмирует легавый.

– Разве полиция нас не спасет? – спрашиваю я.

Он ржет как лошадь – долго и с удовольствием. Потом запирает двери церкви – я благодарю Бога за то, что сейчас время обеда.

– Полиция не спасет, но не потому, что она плохая, – объясняет легавый.

– Полиции проще работать с подозреваемыми, которые есть, – говорит он.

– А не с теми, которых надо искать, – раскрывает он мне секреты ремесла.

– Им проще колоть нас и, может, даже заставить сознаться, – улыбается он.

– А на остальное им плевать, – имеет он в виду, что для полиции главное раскрываемость.

– Да и давай откровенно, – предлагает он.

– Разве ты бы на их месте не заподозрил в первую очередь кого-то из нас? – спрашивает он.

– Согласен, – устало говорю я.

– Убедил, – соглашаюсь я.

– Постарайся вспомнить, – говорит он.

– Как все выглядело здесь, когда ты зашел? – спрашивает он.

Я вспоминаю. У церкви было пусто. Я постоял пару минут, почитал объявление про торжественную службу, которую отслужит в Риме сам, так его, Папа, поэтому в день службы нужно быть в церкви, чтобы душою… – улыбнулся этому и вошел внутрь. Тело на стуле было за колонной, поэтому я ничего не увидел. Опустил руку в чашу с водой, чуть отпил – я всегда так делаю, чего стыжусь, – перекрестился. Встал на колено, перекрестился.

– Цирк, да и только! – хмыкает легавый.

Так оно и есть. Перекрестившись два раза, я на коленях – никого нет, поэтому можно рискнуть – иду вперед по дорожке. К ступеням, на которых слева орган, а спереди – алтарь. В церкви пусто, но у меня в ноздрях отчетливый запах грозы, ладана и разгоряченных тел юных певчих, которые на Рождество парят у стен церкви белыми ангелочками. Так как я на коленях, а тело на стуле – слева, как я говорил, – я продолжаю не видеть священника. Ведь теперь обзор мне заслоняют скамьи.

– Кстати, а чего так? – спрашивает легавый.

– Наверное, проповеди раньше читали многочасовые, – пожимаю плечами я, – вот и начали слушать их сидя.

Постояв на коленях перед ликом Мадонны во всю стену, я едва не засыпаю.

– Ты рисковал, – серьезно говорит легавый.

– Старайся больше не оставаться один, – предостерегает он.

– Он запросто мог прикончить тебя здесь, – говорит он.

– И я бы лишился друга! – говорит он.

Я бросаю на легавого удивленный взгляд, и мы продолжаем. Прячем тело в мешок, который принес с собой легавый, когда я в полной панике звонил ему из церкви. Про себя я отмечаю, что тело было совсем теплым, когда я его нашел, а легавый добирался долго – значит, это один плюс в его актив не-маньяка. Наверное, единственный способ перестать подозревать друг друга – поймать этого ублюдка. Разобравшись с телом – мы выносим его через черный ход, – мы начинаем мыть полы. Итак, я долго стоял на коленях…

– О чем ты думал? – спрашивает меня легавый.

– Ты и правда веришь во все это дерьмо? – удивляется он.

– Наверное, да, – пытаюсь быть честным я.

– Я перестал, – говорит он.

– После войны, – сжимает он зубы.

– Ты уделяешь этому чересчур много внимания, – говорю я.

– Ты постоянно играешь на жалости к себе, – безжалостен я.

– Это тебя угробит, парень, – говорю я.

– И, кстати, я поговорил со знакомым врачом, который дал мне телефон специалиста, – вспоминаю я.

– Который тебе поможет, – завершаю я.

– К черту, – бурчит он, отвернувшись.

– Ничего не помогало, – признается он.

– К черту, – говорю я.