Поцелуй волчицы - Андрей Михайлович Дышев

Лоры, Алина переживала настоящую душевную катастрофу. Так бывает, если человек пожертвовал собой ради какой-то высокой цели, а достигнув ее, с ужасом понял, насколько эта цель была отвратительна и низка. Убийство человека нормальным человеком – в большей степени катастрофа для последнего.

– Я не хотела этого, – бормотала она. – Нет, не этого… Ужасно! Ее поцелуй до сих пор студит мне губы… Я боюсь сойти с ума… Кирилл! Что я сделала? Почему ты меня не остановил?

Я не стал ее щадить, хотя в запасе было много всяких дурацких слов, вроде священного возмездия, благородной ярости и закона справедливости. Алина первой определила наши отношения, исходя лишь из своей ревности к Валерке и придуманного ею права быть единственной, кто достоин завершить его дело.

– Хоть бы посоветовалась со мной, – произнес я, вытаскивая из кармана мятую фотографию темного окна, за которым узким клином вонзилась в ночное небо башенка "Биг Бена" со светящимся циферблатом часов. – Если вдруг приходит озарение и начинаешь понимать, что навсегда отстала от истины, то надо советоваться с тем, кто эту истину постиг.

Алина вдруг быстро подошла ко мне и со всего маху влепила мне пощечину.

– Ты постиг истину?! – крикнула она, глядя на меня сквозь толстые линзы слез. – А зачем тебе она, эта истина? Только для того, чтобы покрасоваться перед всеми, перед Лорой! Чтобы распушить передо мной хвост и показать: смотри, какой я умный, как ловко вывел преступников на чистую воду! И сейчас стоишь передо мной чистенький, самодовольный, сияющий святостью и мудростью, и с удовольствием оттеняешь меня – вот, дескать, глупая женщина, сгоряча выстрелила, не посоветовалась, не спросила разрешения… Ненавижу тебя! Ненавижу!!

– Что ты болтаешь! – оборвал я ее. – У тебя истерика! Ты просто ревнуешь меня к Валерке! Ты просто во власти вечного бабьего соперничества! Ну что я могу сделать? Другом он был мне, понимаешь?! Задолго до того, как появилась в его жизни ты! А кем ты была – я не знаю! Я вообще тебя не знаю!

Что это со мной? – думал я, глядя, как Алина, спотыкаясь, медленно идет куда-то в темный угол, и плечи ее вздрагивают. Почему я так жесток? Почему начал спорить с той, которая безумно любила Валерку, а настоящая любовь никогда не понимает языка логики. Я еще раз растоптал ее чувства, еще раз утвердил себя…

– Алина! – позвал я, догнал девушку, повернул к себе, обнял. – Прости меня, пожалуйста! Это все от нервов. Черт подери, но я забыл, когда уже высыпался! Мне просто надо напиться в доску и как следует отоспаться! Ты только взгляни на мою физиономию! Разве можно воспринимать всерьез слова такого неандертальца как я?

От моих слов ледяной столб в ее душе мгновенно растаял, все напряжение схлынуло, из глаз потекла вода. Алина ткнулась носом мне в грудь и разрыдалась. Я гладил ее по голове и чувствовал, что сам с трудом сдерживаю слезы.

* * *

– Это понятно – мародеры сгоряча унесли даже то, что вряд ли кому может пригодиться. Я имею ввиду старую мебель, дешевые плафоны и бра, патроны под лампочки, поручни с перил. Они работали, как саранча на капустном поле, и все-таки подвесной потолок в номере уцелел. Его никто не разбирал, никто не пытался влезть в нишу. Тем не менее, золотые пластины бесследно исчезли.

Я ходил по светлому квадрату, освещенному, как софитом, узким подвальным окном. Мои утомленные и притихшие дамы сидели на ящике, прислонившись друг к дружке. Они то ли дремали, то ли слушали меня столь внимательно, что боялись шелохнуться. Мне было все равно. Я просто тянул время, дожидаясь, когда стемнеет, чтобы начать выбираться из Мертвого города.

– Может быть, Марат все-таки успел вынести их из номера, а потом погиб? – предположила Лора. – Кто-то в суматохе подобрал его сумку – и был таков.

– Очень может быть, – согласился я.

– Нет, – хриплым голосом возразила Алина. Она продолжала "дремать" и глаза не открывала. – В архиве я смотрела иммиграционные списки Фамагусты семьдесят четвертого года. Марата в них не было. Челеш погиб из-за банального несчастного случая. Он сидел в открытом кафе недалеко от отеля, и в этот момент на тротуар вылетел грузовик, водитель которого не справился с управлением. И вообще, никакой иммиграционной суматохи в городе не было.

– Что ж ты молчала! – воскликнул я, интонацией несколько преувеличивая значение этой информации. – Это же очень важно!

– А что это нам дает? – с безразличием спросила Алина.

– Это дает нам право утверждать, что Марат не собирался бежать из города, и в день своей гибели пластин при нем не было.

– Все равно это ничего не меняет.

– Может быть, Виктор все-таки нашел их и успел перепрятать? – предположила еще одну гипотезу Лора. Она все еще не сдавалась и на что-то надеялась. Очень часто незнание истинного положения дел прибавляет людям мужества и настойчивости.

– Очень сожалею, но надеяться на это не стоит, – ответил я. – Виктор сумел аккуратно снять всю потолочную конструкцию, но все равно ничего не нашел, о чем позавчера ночью сообщил сестре сигналами Морзе. Стелла потом металась по комнате и рвала на себе волосы. Она не знала, что я слежу за ней, и потому ее реакция на известие была искренней… Да посудите сами: если у Виктора в руках оказались пластины, подобные той, которая недавно была продана на аукционе в Бостоне за восемьсот тысяч долларов, стал бы он рисковать, идя на аферу из-за трехсот тысяч, которые были еще под большим вопросом?

– Значит, кому-то очень повезло, – подытожила Алина. – Что ты все время смотришь на эту фотографию?

– Придумываю разные версии и сам же их опровергаю, – ответил я, стоя под узким окном и, наверное, уже в сотый раз всматриваясь в снимок. – Вот подумал: а почему мы решили, что фотоаппарат был закреплен на уровне человеческого роста? А если почти у самого пола?

– Ну? – спросила Лора, с мольбой глядя на меня. – А если у самого пола?

– Тогда, – ответил я, – у нас появился бы шанс найти пластины этажом выше.

– А почему ты говоришь "появился бы"? – брала за горло Лора.

– Потому что этот шанс, как ни горько, не появился… Вот смотри! – Я поднес снимок к глазам